УДК 314.743
ББК Т3(2)-27
ТЕМА ОБРАЗОВАНИЯ В РОССИЙСКОМ ЗАРУБЕЖЬЕ В ДИССЕРТАЦИОННЫХ ИССЛЕДОВАНИЯХ: БИБЛИОМЕТРИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ
А.А. Пронин, кандидат исторических наук, доцент кафедры правового и документационного обеспечения управления Российского государственного профессионально-педагогического 
университета, (343) 2421430, postdoc@k66.ru
На основе библиометрического анализа отечественных диссертационных исследований 1980–2005 гг. показаны тенденции развития отечественной науки в части осмысления ею проблем истории российского рассеяния в целом и образования в зарубежной России в частности.
Ключевые слова: российская эмиграция, диссертации, библиометрия, образование.
THE THEME OF EDUCATION IN RUSSIAN ABROAD IN DISSERTATIONS: BIBLIOMETRICAL ANALYSIS
Pronin A.A.
On the basis of bibliometrical analysis of Russian dissertations of 1980–2005 the tendencies of development of Russian research in the aspect of study of historical questions of Russian dissemination in the whole and education in Russian’s abroad additionally are depicted in the article.
Keywords: Russian emigration, dissertation, bibliometric, education.

Российская эмиграция в диссертационных исследованиях 1980–2005 гг.: общие сведения
Т
ермином «российская эмиграция» нами в настоящей работе обозначаются все оставившие страну подданные и граждане Российского государства в разные периоды его истории (Российская империя, РСФСР, Союз ССР, Российская Федерация), уехавшие за рубеж на постоянное жительство либо оказавшиеся за пределами родины по политическим, экономическим и другим причинам на более или менее длительный срок. В трактовке термина «российское зарубежье» мы солидарны с К.А. Мазиным [18, с. 89] и подразумеваем под ним всю совокупность деятельности наших соотечественников за рубежом. Таким образом, термин «российское зарубежье» предполагает изучение не только эмиграционных процессов, что позволяет существенно увеличить формат исследований. Оба названных термина – «российская эмиграция» и «российское зарубежье» – значительно шире иных и потому универсальны.
Диссертация (от лат. dissertation – рассуждение, исследование) – научно-исследовательская работа, имеющая квалификационный характер, подготовленная для публичной защиты и получения ученой степени. Таким образом, в понятии «диссертация» содержатся два компонента: это одновременно и научная, и квалификационная работа, по результатам защиты которой присуждается ученая степень кандидата либо доктора наук. Отталкиваясь от двуединого понимания термина «диссертация», мы проанализировали названия и выходные данные авторефератов диссертаций по теме «российская эмиграция», изданные на территории РСФСР/России в 1980–2005 гг. Авторефераты, изданные по данной теме в 1980–1991 гг. на территории иных союзных советских республик, не учитывались, так как привлечение таковых закономерно потребовало бы поиска и максимально полного учета авторефератов диссертаций, защищенных в 1992–2005 гг. в обретших независимость республиках бывшего СССР, что практически невозможно.
Отбор библиографических описаний авторефератов осуществлялся прочтением издаваемых Всесоюзной (Российской) книжной палатой государственных библиографических указателей «Книжная летопись. Дополнительный выпуск. Авторефераты диссертаций» (1981–1992) и «Летопись авторефератов диссертаций» (1993–2005; 2006, № 1–4). 
Всего в «Летописях» было выявлено 903 автореферата по интересующей нас теме, отпечатанных в РСФСР (России) в 1980–2005 гг. При этом в 1980–1991 гг., то есть в период существования СССР, было отпечатано лишь 85 авторефератов, что составляет 9,4% от общего числа авторефератов по теме российской эмиграции, названных в «Летописях» и датированных 1980–2005 гг.
Интенсивность научных исследований российской эмиграции резко возросла во второй половине 90-х гг. ХХ в. – начале ХХI в. В эти годы отмечается значительный рост общего числа диссертаций по теме российской эмиграции, защищаемых за год: 1992 г. – 5, 1993 г. – 12, 1994 г. – 17, 1995 г. – 36, 1996 г. – 46, 1997 г. – 43, 1998 г. – 50, 1999 г. – 62, 2000 г. – 82, 2001 г. – 90, 2002 г. – 86, 2003 г. – 88, 2004 г. – 93, 2005 г. – 108.
Растет и число областей науки, в рамках которых ведутся исследования: если в 1980–1991 гг. защиты по интересующей нас теме прошли по 6-ти отраслям науки, то в 1992–2005 гг. – уже по 13-ти. Разделение массива датированных 1980–2005 гг. диссертаций на две группы – 1980–1991 гг. и 1992–2005 гг. – позволяет сравнить изучение российской эмиграции на протяжении примерно равных временных отрезков советских и постсоветских лет отечественной истории, в России как части союзного советского государства и независимой суверенной стране.
Таким образом, непредвзятое изучение российского зарубежья стало одной из актуальных задач современной науки. Объем и характер исследований, осуществленных с 90-х гг. ХХ в. по сегодняшний день, позволяют говорить о появлении эмигрантоведения как нового направления в отечественной гуманитаристике.
Диссертационные исследования об образовании в российском зарубежье
В условиях распада СССР и образования стран СНГ с их изменившимися социокультурными условиями, поставившими задачу сохранения там русской национальной культуры и в частности такого ее островка, как русская школа, вопрос о едином культурно-образовательном пространстве в России и ее диаспоре стал актуальным сегодня столь же, как после Октября 1917 г. Не менее актуален он в связи с разработкой национально-региональных компонентов содержания образования, поскольку широко обсуждается вопрос о современной трактовке категории «национальная школа» применительно ко всем народам России, включая и русский [22, с. 139]. Опыт, накопленный с развитием педагогической теории и практики в условиях эмиграции, должен быть изучен и востребован.
Тенденция к всестороннему изучению российского зарубежья, наметившаяся в наши дни, проявилась в выделении проблем образования в эмиграции как масштабного и многомерного объекта изучения историков, педагогов, психологов. Среди диссертаций по теме российской эмиграции, подготовленных в 1980–2005 гг., нами выявлено 25, посвященных образованию и педагогической мысли российского зарубежья. Информация еще о трех диссертациях не попала на страницы просмотренных нами номеров «Летописей» [8, 15, 25]. Из 28 лишь 7 защищались в 1990-е гг. (первая – в 1995 г.), остальные 21 – уже в 2000-е гг. Указанные 28 составляют 3,6% от общего числа защищенных по теме российского зарубежья диссертаций (784) в сопоставимый период времени (1995–2005 гг.).
На соискание ученой степени в области педагогики представлено 20 найденных нами работ, истории – 7, психологии – 1. Интересно отметить, что педагогические науки лишь на пятом месте в рейтинге отраслей науки, по которым были подготовлены диссертации об эмигрантах в 1980–2005 гг.: 31 исследование, или 3,4% от 903. Исторические науки в этом рейтинге заняли третье место после филологии (42%) и философии (21%): по ним защищено 178 диссертаций, или 19,7% от всех работ. Однако если интерес историков к изучению эмиграции до 1990‑х гг. уже не раз проявлялся, то защит диссертаций по теме российской эмиграции по группе специальностей 13.00.00 «Педагогические науки» до 1994 г. не было вовсе. По группе специальностей 19.00.00 «Психологические науки» первая защита состоялась в 1996 г.
Существенное увеличение количества специальностей, по которым диссертации по эмиграционной тематике защищаются ежегодно, началось с 1994 г. одновременно с резким ростом общего числа диссертаций по теме российской эмиграции, защищаемых за год, и областей науки, в рамках которых ведутся исследования.
Все 7 работ по истории представлялись к защите по специальности 07.00.02 «Отечественная история», все 20 работ по педагогике – по специальности 13.00.01 «Общая педагогика» («Общая педагогика, история педагогики и образования»). По специальности 07.00.02 защищено по историческим наукам абсолютное большинство работ о российской эмиграции – 108 в 1992–2005 гг. и 9 в 1980–1991 гг., всего 117 работ из 178 диссертаций по историческим наукам за 1980–2005 гг. В группе специальностей «Педагогические науки» безусловное лидерство принадлежит также именно специальности 13.00.01, по которой и представлялись к защите работы по теме образования в зарубежной России.
9 из найденных нами диссертаций защищались в Москве, 5 – в Нижнем Новгороде, 4 – в Санкт-Петербурге. По одной работе защищено в Архангельске, Белгороде, Владимире, Воронеже, Казани, Липецке, Саранске, Саратове, Ставрополе, Томске. И это закономерно: в Москве в 1980–2005 гг. по теме российской эмиграции защитились 434 диссертанта, что составляет 48% от общего числа защит, прошедших в эти годы (903). В Санкт-Петербурге (Ленинграде) – 103 (11,4%), Ростове-на-Дону – 34 (3,8%). В Томске прошло 25 защит диссертаций (2,8%) – Томск сохранил за собой четвертое место, на которое он вышел в 1990-е и 2000-е гг., в Екатеринбурге (Свердловске) – 24 (2,7%). В остальных городах состоялось от 1 до 17 защит, и в общем списке Нижний Новгород лишь на седьмом месте.
Москва представлена практически всеми областями науки, в рамках которых ведется изучение российской эмиграции и российского зарубежья, включая такие новые для интересующей нас сферы научного знания, как архитектура и география. Если изучение российской эмиграции в 1980–2005 гг. велось по 66 специальностям научных работников, то диссертации, защищенные в московском регионе, представлены 59-ю из них, при этом группы специальностей 07.00.00 «Исторические науки», 08.00.01 «Экономические науки», 12.00.00 «Юридические науки», 13.00.00 «Педагогические науки», 17.00.00 «Искусствоведение», 18.00.00 «Архитектура», 23.00.00 «Политические науки» и 25.00.00 «Науки о Земле» представлены полностью.
В Санкт-Петербурге (Ленинграде), удерживающем статус второго по величине после Москвы ведущего научного центра как по количеству защищенных здесь диссертаций, так и по широте охвата отраслей науки, отсутствуют работы по архитектуре и географии. По сравнению с российской столицей круг специальностей научных работников, по которым защищены диссертации, значительно уже и насчитывает лишь 28 наименований.
Защиты на соискание ученых степеней в области педагогических наук прошли в 13 городах.
Из 28 интересующих нас работ 5 были подготовлены в Московском педагогическом государственном университете имени В.И. Ленина (МПГУ), 4 – в Нижегородском государственном педагогическом университете, 2 – в Московском государственном университете им. М.В. Ломоносова (МГУ), столько же – в Российском государственном педагогическом университете им. А.И. Герцена и Мордовском государственном педагогическом университете им. М.Е. Евсевьева. По одному защитившемуся приходится на Академию повышения квалификации и переподготовки работников образования Министерства образования РФ, Институт образования Сибири, Дальнего Востока и Севера РАО, Российскую академию сферы быта и услуг, Ленинградский государственный университет им. А.С. Пушкина, Архангельский государственный технический, Белгородский государственный, Владимирский государственный педагогический, Воронежский государственный, Казанский государственный, Липецкий государственный педагогический, Санкт-Петербургский государственный, Ставропольский государственный технический и Ростовский государственный педагогический университеты. 
И это также закономерно. МПГУ – безусловный лидер по числу защищенных диссертаций по теме российской эмиграции и отраслей науки, по которым присуждались ученые степени. Здесь в 1980–2005 гг. прошло 77 защит по четырем отраслям науки. По этим показателям МПГУ уступает лишь МГУ, где в те же годы защищено 114 диссертаций по девяти отраслям науки. На третьем месте оказался Санкт-Петербургский (Ленинградский) государственный университет (СПбГУ) – 48 защит по семи отраслям. Всего же в 1980–2005 гг. защиты диссертаций, посвященных российской эмиграции, на территории России состоялись в 160 организациях, расположенных в 59 регионах.
Среди 28 работ об образовании в российском зарубежье три представлялись на соискание ученой степени доктора наук, все  три – исторические. Эти защиты прошли в МПГУ, МГУ и СПбГУ. Эти три вуза – лидеры по числу защит докторских диссертаций: в МПГУ в 1980–2005 гг. прошло 15 защит, в МГУ – 13 и в СПбГУ – 9, а всего защиты докторских диссертаций в 1980–2005 гг. состоялись в 45 организациях.
Практически все диссертации, за исключением двух [9, 12], основаны на материалах первой российской послеоктябрьской волны. И это также подтверждает общее правило: из 667 работ, посвященных жизни и творчеству отдельных эмигрантов, 595 содержат в своих заголовках имена представителей российского зарубежья 1917–1939 гг., а заголовки 109 из 236 оставшихся за вычетом 667 из 903 известных нам диссертаций, в заголовках которых нет персоналий, содержат даты или понятия (например, «первая волна»), однозначно указывающие на то, что объектом исследования в этих работах является эмиграция первой пореволюционной волны.
Вслед за Е.Г. Осовским, в 1994 г. предложившим классификацию актуальных направлений исследований образования российского зарубежья [21, с. 4], найденные 28 работ можно сгруппировать в следующие четыре блока:
1) становление и развитие российского образования разных ступеней в эмиграции, политика стран пребывания, цели и система образования, содержание и национальный (русский, украинский и т. д.) компонент образования, своеобразие методов обучения и др. Это работы о школе и учительстве Российской эмигрантской диаспоры [13, 14], высшем образовании российской молодежи в условиях эмиграции первой послеоктябрьской волны [19], формировании и деятельности национальных образовательных центров в российском зарубежье [29], военном образовании, военно-учебных заведениях в зарубежной России [2, 3], патриотическом воспитании в российском зарубежье [31];
2) общественно-педагогическое движение российской эмиграции, его роль в развитии образования и науки, социализации и социальной защите детства и молодежи. Это работы, раскрывающие педагогические условия социальной адаптации молодых переселенцев [9], роль и основные направления деятельности российской эмиграции по организации образовательного пространства российского зарубежья [30], деятельность культурно-просветительских организаций [26] и российских студенческих эмигрантских союзов [5]. Диссертации выявляют специфику взаимоотношений студенчества в эмиграции с государственными, общественными и политическими структурами [24];
3) теоретическое наследие в области педагогики видных представителей российской эмиграции, своеобразие научного вклада [1, 4, 8, 10, 11, 15, 16, 17, 25, 27, 28]. Учеными активно осваивается философское, культурологическое и психолого-педагогическое наследие таких мыслителей российского зарубежья, как Н.А. Бердяев (в «Летописях» нами найдено 32 диссертации, защищенные в 1980–2005 гг. по его творчеству), И.А. Ильин (23 работы), С.Л. Франк (18), П.А. Сорокин (17), Г.П. Федотов (11), Н.О. Лосский (7), С.И. Гессен (4), П.М. Бицилли (2) и др. Однако большая часть защищенных по ним диссертаций при работе над данной статьей не учитывались как относящиеся к заявленной теме лишь косвенно. В числе отобранных нами работ по этому блоку исследовательских проблем – труды, раскрывающие вопросы нравственного воспитания в философско-педагогической мысли российского эмигрантского зарубежья [7], педагогического наследия российской зарубежной диаспоры в ряде европейских стран [20], научно-педагогической деятельности русских историков-мигрантов в США [23];
4) анализ конкретного опыта отечественной и эмигрантской образовательных моделей в обучении и воспитании учащихся и студентов, альтернативы видения проблем, историко-педагогические и сравнительно-педагогические исследования мировой и российской педагогики [6, 12, 24].
Сказанное позволяет заметить, что в изучении образования и педагогической мысли российского зарубежья в настоящий момент равномерно представлены практически все возможные крупные направления исследований, тематика которых должна быть известна, а сами они – востребованы.
Литература
1. Асанова Л.И. Проблемы духовно-нравственного воспитания в философско-педагогическом наследии И.А. Ильина (1883–1954): автореф. дис. … канд. пед. наук: 13.00.01 / Нижегор. гос. пед. ун-т. – Н. Новгород, 2005.
2. Бегидов А.М. Военное образование в зарубежной России, 1920–1945 гг.: автореф. дис. … д‑ра ист. наук: 07.00.02 / Моск. пед. гос. ун-т. – М., 2001.
3. Бегидов А.М. Военно-учебные заведения российской эмиграции в 1920–30-е годы: автореф. дис. ... канд. ист. наук: 07.00.02 / Рос. акад. сферы быта и услуг. – М., 1998.
4. Беленкова Л.Ю. Антрополого-гуманистическая концепция обучения и воспитания аномальных детей в научном наследии Г.Я. Трошина (1874–1938): автореф. дис. … канд. психол. наук: 19.00.10 / Нижегор. гос. пед. ун-т. – Н. Новгород, 2000.
5. Бирюкова К.В. Российские студенческие эмигрантские союзы в Центральной и Восточной Европе в 1920–1930-е гг.: автореф. дис. … канд. ист. наук: 07.00.02 / Моск. пед. гос. ун-т. – М., 2005.
6. Геворкян М.Л. Педагогические основы развития мигрантской педагогики в России и США: автореф. дис. ... канд. пед. наук: 13.00.01 / Рост. гос. пед. ун-т. – Саратов, 2001.
7. Гулюкина О.Н. Проблемы нравственного воспитания в философско-педагогической мысли русского эмигрантского зарубежья: (20–40-е г. ХХ в.): автореф. дис. … канд. пед. наук: 13.00.01 / Моск. пед. гос. ун-т. – М., 2001.
8. Дерюга В.Е. Идеи критической дидактики в философско-педагогическом наследии С.И. Гессена: 1887–1950: автореф. дис. ... канд. пед. наук: 13.00.01 / Казан. гос. ун-т. – Казань, 1999.
9. Добрынина С.Л. Педагогические условия социальной адаптации молодых переселенцев (российских немцев) в ФРГ: автореф. дис. … канд. пед. наук: 13.00.01 / Ин-т образования Сибири, Дал. Востока и Севера РАО. – Томск, 2000.
10. Жулина Н.В. Проблемы теории и методики начального образования в педагогическом наследии С.И. Гессена (1887–1950): автореф. дис. … канд. пед. наук: 13.00.01 / Нижегор. гос. пед. ун-т. – Н. Новгород, 2004.
11. Зима М.В. Идеи национально-патриотического воспитания в философско-педагогическом наследии И.А. Ильина: автореф. дис. … канд. пед. наук: 13.00.01 / Рос. гос. пед. ун-т им. А.И. Герцена. – СПб., 2004.
12. Зингер Н.Д. Организация школьного образования детей-мигрантов в США в контексте поликультурного образования: автореф. дис. … канд. пед. наук: 13.00.01 / Рос. гос. пед. ун-т им. А.И. Герцена. – СПб., 2003.
13. Иванова Р.А. Русская школа в Эстонии: историко-педагогический анализ организации и идеологии: автореф. дис. … канд. пед. наук: 13.00.01 / Ленингр. гос. ун-т им. А.С. Пушкина. – СПб., 2005.
14. Кабанова Е.В. Школа и учительство русской эмигрантской диаспоры в Европе, 1919–1930 гг.: автореф. дис. ... канд. пед. наук: 13.00.01 / Моск. пед. гос. ун-т. – М., 1998.
15. Кирдяшова Е.В. Становление и эволюция педагогических воззрений В.В. Зеньковского: личность и факторы ее формирования: автореф. дис. … канд. пед. наук: 13.00.01 / Морд. гос. пед. ин-т им. М.Е. Евсевьева. – Н. Новгород, 1998.
16. Кузнецова В.В. Исследование национального образования России на основе философско-педагогических идей С.И. Гессена: автореф. дис. … канд. пед. наук: 13.00.01 / Акад. повышения квалификации и переподгот. работников образования Мин-ва образования РФ. – М., 2001.
17. Лащенко Н.Д. Философско-педагогические взгляды Е.И. Рерих: автореф. дис. ... канд. пед. наук: 13.00.01 / Белгород. гос. ун-т. – Белгород, 2001.
18. Мазин К.А. Некоторые тенденции развития историографии дореволюционного российского зарубежья за последнее десятилетие ХХ в. // История российского зарубежья. Проблемы историографии (конец XIX – XX вв.): сб. ст. / под ред. акад. РАН Ю.А. Полякова и д-ра ист. наук Г.Я. Тарле. – М., 2004.
19. Макеева Н.А. Высшее образование российской молодежи в условиях эмиграции «первой волны» (20–30-е гг. ХХ в.): автореф. дис. ... канд. пед. наук: 13.00.01 / Мордов. гос. пед. ун-т им. М.Е. Евсевьева. – Саранск, 2003.
20. Мурашева С.Н. Педагогическое наследие русской зарубежной диаспоры в период с 1919 по 1929 годы: на примере Чехословакии, Болгарии, Королевства сербов, хорватов и словенцев: автореф. дис. ... канд. пед. наук: 13.00.01 / Арханг. гос. техн. ун-т. – Архангельск, 2002.
21. Осовский Е.Г. Образование и педагогическая мысль российского зарубежья: состояние и проблемы исследований // Образование и педагогическая мысль российского зарубежья: тез. Всерос. научн. конф. по проекту «Национальная школа России». 1–9 ноября 1994 г., г. Саранск. – Саранск, 1994.
22. Осовский Е.Г. Педагогическая литература российского зарубежья // История российского зарубежья. Проблемы историографии (конец XIX – XX вв.): сб. ст. под ред. акад. РАН Ю.А. Полякова и д-ра ист. наук Г.Я. Тарле. – М., 2004.
23. Петров Е.В. Научно-педагогическая деятельность русских историков-мигрантов в США в первой половине ХХ века: автореф. дис. ... д-ра ист. наук: 07.00.02 / С.-Петерб. гос. ун-т. – СПб., 2001.
24. Постников Е.С. Российское студенчество на родине и за рубежом. 1917–1927 гг.: автореф. дис. … д‑ра ист. наук: 07.00.02 / Моск. гос. ун-т им. М.В. Ломоносова. – М., 2000.
25. Романова Л.А. Цели и средства духовного воспитания личности в педагогической концепции В.В. Зеньковского: автореф. дис. ... канд. пед. наук: 13.00.01 / Владимир. гос. пед. ун-т. Владимир, 1996. 19 с. 
26. Сафронова Г.Н. Культурно-просветительские организации российской эмиграции в Югославии в 1920–1930‑е гг.: автореф. дис. … канд. ист. наук: 07.00.02 / Моск. пед. гос. ун-т. – М., 2005.
27. Седова Е.Е. Философия образования в педагогической концепции С.И. Гессена в социокультурном контексте первой половины ХХ века: автореф. дис. … канд. пед. наук: 13.00.01 / Липец. гос. пед. ун-т. – Липецк, 2001.
28. Сергеева Т.Б. Педагогический смысл гуманистического учения П.А. Сорокина: автореф. дис. ... канд. пед. наук: 13.00.01 / Ставроп. гос. техн. ун-т. – Ставрополь, 1998.
29. Сурин А.В. Формирование и деятельность национальных образовательных центров в российском зарубежье (1920-е годы): автореф. дис. … канд. ист. наук: 07.00.02 / Моск. гос. ун-т им. М.В. Ломоносова. – М., 2005.
30. Сухачева В.А. Общественно-педагогическое движение российской эмиграции в странах Европы (1919–1939 гг.): автореф. дис. ... канд. пед. наук: 13.00.01 / Нижегор. гос. пед. ун-т. – Н. Новгород, 1995.
31. Черных Ю.Н. Патриотическое воспитание в военном образовании российского зарубежья: автореф. дис. … канд. пед. наук: 13.00.01 / Воронеж. гос. ун-т. – Воронеж, 2005.

УДК 94
ББК 63.3
Проблема периодизации истории Нового времени: опыт советской историографии
Л.Р. Хут, кандидат исторических наук, доцент, докторант кафедры Новой и Новейшей истории стран Запада и Востока МПГУ, (985) 7829887, ludmila1302@mail.ru
Статья посвящена проблеме периодизации истории Нового времени – одной из ключевых историографических проблем всемирной истории. Предметом авторского анализа являются подходы, возникшие в контексте позднесоветской историографии. Цель статьи – поиски ответа на вопрос, что должно преобладать в восприятии современной российской историографией наследия историографии советской – разрыв или преемственность?
Ключевые слова: периодизация истории, советская историография, история Нового времени.
The problem of PERIODIZATION of HISTORY OF the New Ages: The experience of Soviet Historiography
Khut L.R.
The article is devoted to the problem of division into periods of History of the New Ages – one of the most dominant historiographic problem of World History. The objects of author’s analysis are the approaches which have been originated in the context of Late Soviet Historiography. The aim of article is the search of answer for the following question: what should be dominated in contemporary Russian Historiography perception of heritage of Soviet Historiography – rupture or continuity?
Keywords: history periodization, Soviet Historiography, history of the New Ages.

2
9–30 октября 2008 г. состоялась международная конференция «Время в координатах истории», организованная Центром истории исторического знания Института всеобщей истории РАН. Проблема периодизации Новой истории обсуждалась как на пленарных заседаниях (докл. П.Ю. Уварова, Л.Р. Хут, Д.Р. Жаньтиева, Е.Ю. Сергеева, А.А. Носкова, А.Н. Фукса), так и в ходе работы секций, в частности секции «Категория времени в переходные эпохи» (докл. М.С. Бобковой, О.В. Кима, В.В. Назаровой и др.) [1]. Представительный состав участников и тематика докладов на пленарных и секционных заседаниях позволяют рассматривать данный научный форум как этапное событие в новейшей отечественной историографии и основание для ретроспективного взгляда на попытки решения ею одной из сложнейших проблем мировой исторической науки, каковой является проблема периодизации всемирной истории и отдельных ее этапов.
Интерес автора к проблеме периодизации истории Нового времени обусловлен, прежде всего, нуждами современной системы исторического образования, как высшего, так и среднего, которая сегодня оказалась погребенной под «монбланами» учебников и учебных пособий нового поколения, предлагающих самые разнообразные версии периодизации Новой истории, часто со ссылкой на «традицию». Порождением данной ситуации стал бесконечный дискурс «по поводу», в рамках которого проблема периодизации предстает «отягчающим», а не облегчающим элементом исторического образования, о чем недвусмысленно было заявлено на Всероссийском научно-методическом совещании «Проблемы методологии исследований, инновационные подходы и координация научно-образовательной деятельности в преподавании истории в высшей школе» [2]. В данной статье речь пойдет о тенденциях позднесоветской историографии в интерпретации данной проблемы для того, чтобы читатель сам ответил на возникающие вопросы, как то: как относиться к «советскому наследию»? разрыв или преемственность? полное забвение или использование позитивного опыта? чем этот опыт может быть полезен сегодня?
Стремление дать периодизацию исторического процесса сопровождало историческую мысль с момента ее возникновения. Периодизация, как известно, – это способ структурирования (упорядочения) исторического материала. И в этой упорядоченности нуждается любой историк, независимо от исследуемой им сферы. Но одновременно периодизация – это один из самых действенных с точки зрения дидактики способов изучения истории, поскольку упорядоченность – основа систематики.
Составной частью проблемы периодизации всемирно-исторического процесса является проблема периодизации Новой истории. Она включает в себя такие аспекты, как: взаимосвязь локальной периодизации истории с глобальной; критерии периодизации; рубеж между Средневековьем и Новым временем; внутренние рубежи Новой истории; обоснованность и содержание понятия «Новейшая история»; «евро(европо)центризм» периодизации; возможности ее использования для истории стран Азии и Африки.
Поиски адекватной схемы периодизации Новой истории в советской историографии привели, как известно, к тому, что с начала 1940-х гг. рубежом Новой истории стали считать Великую английскую революцию, а общие хронологические рамки Новой истории определялись 1640–1917 гг., т.е. от «первой буржуазной революции европейского масштаба» до «первой победоносной пролетарской революции». «Хронологическими гранями новой истории служат, с одной стороны, Английская буржуазная революция середины XVII в., положившая начало торжеству капитализма в Европе, с другой – Великая Октябрьская социалистическая революция 1917 г. в России, открывшая в истории человечества эру утверждения социализма и прогрессирующего распада мировой капиталистической системы. 1917 годом датируется начало н о в е й ш е й  и с т о р и и» [3], – писали авторы академической «Всемирной истории» во «Введении» к пятому тому. Новая история делилась на два периода, рубежом между которыми были признаны франко-прусская война 1870–1871 гг. и Парижская Коммуна 1871 г., трактовавшаяся советской историографией как первая в мировой истории пролетарская революция [4]; периоды, в свою очередь, подразделялись на этапы, а общая схема периодизации выглядела следующим образом:
1) 1640–1870/1871 гг. – «период утверждения и победы капитализма в передовых странах Европы и Америки»:
а) 1640–1789 гг. – этап мануфактурного капитализма;
б) 1789–1870/1871 гг. – этап развитого, или зрелого капитализма.
2) 1871–1917 гг. – «период упадка и загнивания капитализма, перешедшего в стадию империализма»:
а) 1871 – кон. XIX в. – этап перерастания домонополистического капитализма в империализм;
б) кон. XIX – нач. XX вв. – эпоха империализма.
Как считалось в советской историографии, основным содержанием Новой истории «является победа над феодализмом, утверждение и развитие капитализма, последней в истории человечества антагонистической общественно-экономической формации, вступившей в конце данной эпохи в свою высшую стадию – империализм» [3].
В то же время, обозначив 1917 г. в качестве символической даты конца Новой истории и начала так называемой «Новейшей истории», советская историография придала последней не менее содержательный, чем периоду Новой истории, характер. «Основное содержание этой эпохи составляет переход человеческого общества от капитализма к социализму, начатый Великой Октябрьской социалистической революцией в России. Это – эпоха борьбы двух противоположных общественных систем, эпоха социалистических и национально-освободительных революций, эпоха крушения империализма, ликвидации колониальной системы, эпоха перехода на путь социализма все новых народов, торжества социализма и коммунизма во всемирном масштабе» [5], – читаем мы в той же академической «Всемирной истории».
Сопоставляя подходы западной и советской историографии, И.М. Савельева и А.В. Полетаев пишут: «…термин «новейшее время» в западной исторической науке имел не столько содержательное, сколько временное, хронологическое значение. Иначе обстояло дело в советской историографии. Она отказалась от ассоциации новейшего времени с текущей историей и утвердила в качестве начала новейшей истории незыблемую дату – 1917 год. Эпохальный характер этой даты не подлежал сомнению – ее нередко приравнивали к началу новой эры. Эта идея восходит к ленинской характеристике Октябрьской революции как начала новой эпохи всемирной истории, основным содержанием которой является переход от капитализма к социализму» [6].
С течением времени в вузовских и школьных учебниках закрепилась и внутренняя периодизация «Новейшей истории», делившая ее на два периода, рубежом между которыми стала Вторая мировая война [7].
Итак, периодизация Новой истории, принятая в свое время в советской историографии, исходила из учения об общественно-экономических формациях и революционном переходе от одной формации к другой. Критерием периодизации являлся господствующий на том или ином этапе общественного развития способ производства материальных благ. Другими ее отличительными особенностями являлись, как это с очевидностью следует даже из ее поверхностного анализа, «революционаристский синдром» (в ее рамках революция как метод общественной трансформации приобретала гипертрофированное значение, а весь ход всемирной истории в эпоху Нового времени представал как движение «от революции – через революцию – к революции»), жесткий («событийный») характер и «евро(европо)центризм».
Несмотря на свою «официальную признанность» и десятилетия довольно устойчивого существования в рамках советской исторической науки, данная периодизация порождала огромное количество вопросов.
Сами авторы многотомной «Всемирной истории», в основу V, VI и VII томов которой, посвященных Новой истории, была положена данная периодизация, не отрицали, что принятая грань между средними веками и новой историей «является в сущности условной» [3]. Эту же мысль неизменно акцентировали авторы вузовских учебников по Новой истории, изданных в 1970-е – 1980-е гг. [8]. Начиная еще с 60-х гг. XX в., в ряде полемических статей оспаривалось этапное значение Английской революции, а в 1980-е гг. на страницах журнала «Вопросы истории» состоялась дискуссия по вопросу о хронологической границе между Средневековьем и Новым временем [9].
Постепенно в советской историографии сформировались несколько точек зрения по вопросу о начале Нового времени, каждая из которых имела своих сторонников и свою аргументацию, не выходившую, однако, за рамки формационного подхода.
Согласно первой, «официальной», рубежом между Средними веками и Новым временем признавалась Великая английская революция середины XVII в. В качестве аргументов заявлялось, что, во-первых, это первая буржуазная революция «европейского масштаба», якобы «положившая конец феодальной формации в Англии и открывшая эру господства капитализма» [10]; во-вторых, Английскую революцию «...удобно рассматривать как исходный рубеж для эпохи борьбы зарождавшихся буржуазных отношений против господствовавших почти повсеместно отношений феодальных» [11].
Один из крупнейших советских специалистов по истории Великой английской революции М.А. Барг в своей статье «Место XVII века в истории Европы (К вопросу о «начале нового времени»)» высказал несколько модифицированную точку зрения относительно рубежа между Средневековьем и Новым временем, который он увидел вообще в XVII в., а не в Английской революции как таковой. По М.А. Баргу, место XVII в. в истории Европы – «подлинно узловое, поворотное и в силу этого – эпохальное» [12]. Главный тезис ученого сводился к тому, что в границах XVII в. «класс, олицетворявший капиталистический уклад, сложившийся в недрах феодального общества, впервые стал политически господствующим в результате победоносных социальных революций в Голландии и Англии. Буржуазные революции в этом регионе стали завершающим актом трансформации хозяйственного уклада в буржуазный общественный строй. Родилась буржуазная цивилизация» [12]. В то же время справедливо будет утверждение, что М.А. Барг попытался усилить аргументацию в пользу рубежного значения Великой английской революции, обратившись от фактов политической истории к истории социально-экономической, чтобы сама революция обрела значение символа и освещения происходивших во всей Европе глубинных изменений социально-экономического характера. На страницах своей последней монографии «Великая английская революция в портретах ее деятелей» он писал: «В качестве социально-политического переворота, доведенного до конца, т.е. завершившегося уничтожением монархии и установлением республиканского строя, эта революция, невзирая на последовавшую за этим реставрацию политических структур и видимое сохранение старых социальных структур, провела столь глубокую борозду в истории этой страны, что в действительности сделала необратимым процесс становления буржуазных общественно-политических порядков в Европе в целом» [13].
Ярким примером «живучести» данной точки зрения в советской историографии является то, что авторы академической восьмитомной «Истории Европы», первый том которой увидел свет в 1988 г. (издание последующих, как известно, растянулось вплоть до сегодняшнего дня), событием, с которого начинается период Новой истории, называют все ту же Английскую революцию [14]. В целом, как следует из методологического предисловия, они придерживаются традиционной для советской историографии периодизации Новой истории «по революциям и войнам»: ее важнейшие рубежи – это Великая английская и Великая французская революции, Парижская Коммуна 1871 г. и Великая Октябрьская революция 1917 г. в России [14]. В то же время один из редакторов и авторов четвертого тома, в котором излагаются события европейской истории от Великой английской до Великой французской революций [15], В.Н. Малов в своем выступлении на «круглом столе» Ассоциации медиевистов и историков раннего нового времени (1992) заявил: «...официально принятый… рубеж Английской революции был установлен волевым порядком. Искусственность такого гипертрофированного представления о мировом значении Английской революции уже отмечалась... Об этом, в частности, свидетельствует и опыт IV тома «Истории Европы», в котором мы пытались выделить эту роль даже структурно, введением специального раздела об одновременных европейских революционных движениях середины XVII в. Однако мы получили отрицательный результат – нигде, даже во Франции, прямой связи социальных потрясений с Английской революцией выявлено не было» [16].
Иную точку зрения о начале Новой истории со второй половины 1960-х гг. обосновывал В.Г. Ревуненков. В первом выпуске сборника «Методологические вопросы общественных наук», вышедшем в 1968 г., была опубликована его статья «О периодизации новой и новейшей истории» [17]. В ней ленинградский ученый высказал иную точку зрения о хронологическом рубеже между Средневековьем и Новым временем, придав первоначальному накоплению капитала в истории роль решающего поворота, происходившего с конца XV до конца XVIII в. «Пора, давно пора признать, что понятия «феодализм» и «средневековье» не вполне тождественны... Конец средневековью ...пришел на рубеже XV и XVI веков, а феодальная формация рухнула в передовых странах лишь в конце XVIII столетия. Следовательно, последняя стадия в развитии феодализма – стадия его разложения, стадия вызревания в его недрах капиталистического способа производства – выходит за рамки средних веков и составляет начальную фазу нового времени» [17], – писал В.Г. Ревуненков.
В свою очередь, главный тезис статьи В.И. Рутенбурга «Ранние буржуазные революции», положившей начало дискуссии 1980-х гг. по проблемам периодизации Новой истории на страницах журнала «Вопросы истории», сводился к тому, что уже в первой трети XVI в. европейские страны достигли такого уровня социально-экономического развития, при котором стали возможны антифеодальные буржуазные революции, из которых Немецкая, имевшая общеевропейский резонанс, потерпела поражение, а результатом Нидерландской была «первая в истории Европы победа прогрессивного тогда буржуазного строя над феодальным». «Все это, – делал вывод известный советский специалист по истории средневековой Европы, – говорит о том, что началом капиталистической эры, началом Нового времени может считаться не Английская революция XVII в., а Нидерландская революция XVI века» [18].
В свою очередь, исследуя процесс перехода от феодализма к капитализму в странах Западной, Центральной и Юго-Восточной Европы, Т.М. Исламов и В.И. Фрейдзон пришли к выводу, что «следует рассмотреть вариант, при котором за отправную точку новой истории принимается зарождение и необратимое развитие капиталистического производства (уклада) в странах Северо-Западной Европы, т.е. конец XV – первые десятилетия XVI в.» [19].
В содержательной статье «Позднее средневековье или ранняя новая история?» Ю.Е. Ивонин, включившись в дискуссию о хронологической границе между Средневековьем и Новым временем и критически проанализировав подходы к решению этой проблемы ряда советских историков (В.И. Рутенбурга, М.А. Барга и др.), поставил ряд обоснованных вопросов: почему хронологическим рубежом должна быть какая-то точная дата? пусть немецкая раннебуржуазная революция и потерпела поражение, но ведь именно она дала импульс другим революциям? не нарушается ли общеевропейский, формационный подход, если в качестве исходного рубежа берется только одна из буржуазных революций? что означает середина XVII в. для Италии, Германии, Испании, переживавших период экономического и политического упадка? как корреспондирует с традиционной датой начала Новой истории периодизация истории международных отношений переходной эпохи от феодализма к капитализму? и т.д. [20]. «...Появляются сомнения в целесообразности разделять период XVI–XVIII вв. на позднее средневековье и часть первого периода новой истории… представляется возможным называть период XVI–XVIII вв. ранней новой историей сообразно незрелости раннего капитализма вообще и в то же время целостности этого периода, без деления его на две половины ввиду экономической, политической и международной взаимосвязи. Это, конечно, рабочая гипотеза, основанная на том, что XVI–XVIII века – время мануфактурной стадии капитализма, которую не стоит размещать в разных формациях, и не претендующая на окончательное решение вопроса» [20], – делал на основе осуществленного анализа осторожный вывод Ю.Е. Ивонин.
Уточняя свою позицию и продолжая отстаивать мысль о том, что ранние буржуазные революции – Нидерландская и Английская – не нанесли решительного удара феодально-абсолютистскому строю, а значит не могут рассматриваться как начало новой истории, В.Г. Ревуненков в 1980-е гг. стал подчеркивать роль Великой французской революции в этом процессе. «Революция конца XVIII в. во Франции знаменовала собой крутой поворот не только в истории этой страны, но и во всемирной истории – поворот от феодализма и абсолютизма к капитализму и буржуазной демократии» [21], – такова была позиция главы ленинградской школы историков Французской революции. В подтверждение ее автор ссылался на известную мысль В.И. Ленина о том, что «новую эпоху в истории человечества открыла великая французская революция», и что содержанием этой эпохи было «свержение абсолютизма и феодализма, подрыв их, свержение чуженационального гнета» [22].
Общим в подходах В.Г. Ревуненкова 1960-х и 1980-х гг. к проблеме начала Новой истории было то, что он оспаривал эпохальное значение Великой английской и подчеркивал особую роль Великой французской революции в победе капиталистического строя. При этом ученый постоянно демонстрировал свою приверженность т.н. творческому, а не ортодоксальному марксизму [23], за что долгое время считался своего рода изгоем советской историографии [24]. Кроме того, именно В.Г. Ревуненков стал едва ли не первым представителем советской историографии, утверждавшим, что Новейшая история – составная часть Новой истории, ее раздел, а не самостоятельный период мировой истории [17].
В конце 1980-х гг. один из крупнейших отечественных историков-латиноамериканистов М.С. Альперович заявил, что у него «нет уверенности в правомерности отнесения таких событий всемирно-исторического значения, как… открытие и завоевание Америки европейцами, Реформация, Крестьянская война в Германии, Нидерландская революция, к эпохе средних веков» [25].
Так в советской историографии сформировался спектр подходов к вопросу о начальном рубеже Новой истории, причем, как следует из изложенного, большинство критиков «общепризнанного» подхода склонны были искать этот рубеж на пограничье XV–XVI вв. В то же время верхнюю границу Новой истории – 1917 г., отделяющую ее от истории Новейшей, советские историки либо не трогали вовсе, либо аккуратно «сдвигали» к 1918 г. (в учебной литературе, например), чтобы это не выглядело совсем уж посягательством на сакральную дату в советском историческом календаре.
В контексте обсуждаемой проблемы необходимо упомянуть о том, что в советской историографии постоянно возникал вопрос о критериях периодизации, хотя, казалось бы, формационная схема, демонстрация приверженности которой стала своего рода общим местом в трудах советских историков, давала на него однозначный ответ. Так, акад. Е.М. Жуков в своей статье «К вопросу о критериях периодизации истории» писал, что «сложность проблемы периодизации состоит в том, что трудно установить единый критерий, способный удовлетворить потребность как в обоснованном членении всемирно-исторического процесса, так и региональных или локальных историй», что «любая периодизация является приблизительной и условной. Точная датировка крупных исторических процессов и явлений практически невозможна. Наиболее важным и существенным представляется установление, хотя бы в самой приблизительной форме, зависимости локальных исторических процессов от генеральной тенденции общественного развития, выражающей основную закономерность поступательного движения человечества» [11].
Таким образом, советская историография всегда держала в поле своего зрения вопросы периодизации Новой истории. Официальная «признанность» схемы, установившейся в начале 40-х гг. XX в., ее закрепленность в вузовских и школьных учебниках не привели к полному закрытию проблемы для обсуждения в научной среде. Критические замечания в адрес традиционной для советской историографии периодизации, носившие спорадический характер, в 1980-е гг. перерастают в целенаправленное воздействие на «незыблемые устои». Последствия этого воздействия в полной мере ощутила на себе российская историография рубежа XX–XXI вв.
Литература
1. Международная научная конференция «Время в координатах истории» (29–30 октября 2008 г.): тезисы. – М., 2008.
2. Всероссийское научно-методическое совещание «Проблемы методологии исследований, инновационные подходы и координация научно-образовательной деятельности в преподавании истории в высшей школе» // Новая и новейшая история. – 2003. – № 3.
3. Всемирная история: в 10 тт. Т. V / отв. ред. Я.Я. Зутис. – М., 1958.
4. Там же. Т. VII / отв. ред. А.А. Губер. – М., 1960.
5. Там же. Т. VIII / отв. ред. И.И. Минц. – М., 1961.
6. Савельева И.М., Полетаев А.В. Знание о прошлом: теория и история: в 2 т. – Т. 1. Конструирование прошлого. – СПб., 2003.
7. Новейшая история 1918–1939 гг.: учебник / И.С. Галкин (гл. ред.) и др. – М., 1974.
8. Новая история. Ч. 1. 1640–1870 / под ред. А.Я. Нарочницкого. – Изд. 2-е, доп. – М., 1972; Новая история стран Европы и Америки: Первый период / под ред. А.В. Адо. – М., 1986.
9. Рутенбург В.И. Ранние буржуазные революции // Вопросы истории. – 1984. – № 3; Барг М.А. Место XVII века в истории Европы (К вопросу о «начале нового времени») // Там же. – 1985. – № 3; Ивонин Ю.Е. Позднее средневековье или ранняя новая история? // Там же. – 1987. – № 1.
10. Английская буржуазная революция XVII века: в 2 т. / под ред. Е.А. Косминского и Я.А. Левицкого. – Т. 1. – М., 1954.
11. Жуков Е.М. К вопросу о критериях периодизации истории // Новая и новейшая история. – 1979. – № 1.
12. Барг М.А. Место XVII века в истории Европы.
13. Барг М.А. Великая английская революция в портретах ее деятелей. – М., 1991.
14. История Европы: в 8 т. – Т. 1. Древняя Европа. – М., 1988.
15. История Европы: в 8 т. – Т. 4. Европа нового времени (XVII–XVIII века). – М., 1994.
16. Круглый стол Ассоциации медиевистов и историков раннего нового времени (4 сентября 1992 г.) // Бюллетень Всероссийской Ассоциации медиевистов и историков раннего нового времени. – М., 1993. – № 2.
17. Ревуненков В.Г. О периодизации новой и новейшей истории // Методологические вопросы общественных наук. – Л., 1968.
18. Рутенбург В.И. Указ. соч.
19. Исламов Т.М., Фрейдзон В.И. Переход от феодализма к капитализму в Западной, Центральной и Юго-Восточной Европе // Новая и новейшая история. – 1986. – № 1.
20. Ивонин Ю.Е. Позднее средневековье или ранняя новая история?
21. Ревуненков В.Г. Современные интерпретации Великой французской революции // От старого порядка к революции. – Л., 1988.
22. Ленин В.И. Социализм и война (Отношение РСДРП к войне) // Полн. собр. соч. – Т. 26.
23. Комиссаров Б.Н. Выдающийся российский историк (К 85-летию профессора В.Г. Ревуненкова) // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 2. История. Языкознание. Литературоведение. – 1997. – Вып. 3.
24. Периодизация всемирной истории / ред.: А.С. Шофман. – Казань, 1984.
25. Альперович М.С. О «белых пятнах» в истории Америки // Новая и новейшая история. – 1989. – № 2.

УДК 330.8
ББК 63.3(2)
БЛАГОТВОРИТЕЛЬНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ПРОВИНЦИАЛЬНЫХ ПРЕДПРИНИМАТЕЛЕЙ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XIX – НАЧАЛА XX ВЕКА В ОБЛАСТИ ОБРАЗОВАНИЯ И ПРОСВЕЩЕНИЯ
Т.А. Добычина, аспирант Шуйского государственного педагогического университета 
(49351) 3-11-22
Статья посвящена изучению благотворительности как одного из важнейших аспектов деятельности российских провинциальных предпринимателей второй половины XIX – начала XX века.
Картина предпринимательской благотворительности в области народного образования и просвещения рассмотрена автором на примере Владимирской губернии – одной из активных и наиболее развитых в промышленном отношении среди всех губерний Центральной России.
Статистические данные, которые приводит автор в данной работе, доказывают, что благотворительная деятельность провинциальных предпринимателей охватывала различные учебные заведения: от земских и церковно-приходских школ до школ для детей-инвалидов и сыграла важную роль в решении проблемы сокращения неграмотности. Эта деятельность оказала значительное влияние на развитие начального профессионального образования.
Ключевые слова: провинциальные предприниматели, благотворительная деятельность, образовательные учреждения, профессиональное образование.
EDUCATIONAL CHARITIES BY PROVINCIAL BUSINESSMEN OF THE 2nd HALF OF THE 19th CENTURY AND THE BEGINNING OF THE 20th CENTURY
Dobychina T.А.
The article is focused on studying one of the most meaningful aspects of Russian provincial businessmen’s activities in the 2nd half of the 19th century and the beginning of the 20th century – their charities for educational establishments. 
This subject has been studied by the author within the framework of Vladimirskaya Gubernia, the area which used to be one of the most industrially developed among other gubernias of central Russia.
The statistic data given by the researcher in this paper prove that those charities by provincial businessmen embraced various educational establishments including local elementary schools, parochial schools and schools for children with special needs. Such charities played an important role both in reducing illiteracy and developing general and professional education system.
Keywords: provincial businessmen, charity philanthropy, educational institutions, professional education.

О
свобождение крестьян в 1861 году от крепостной зависимости повлекло за собой изменение характера народной жизни. Немалое количество бывших крепостных устремилось в поисках заработка на фабрики. Однако большая часть рабочего населения страны была неграмотна. Вопрос народного образования и просвещения стал одним из важных.
В решение проблем, связанных с неграмотностью, активно включились предприниматели. Во-первых, они сами устраивали и содержали образовательные учреждения. Школы и училища создавались предпринимателями при собственных производствах и давали бесплатное начальное образование детям фабричных работников. Во-вторых, предприниматели оказывали регулярную благотворительную помощь уже существующим учебным заведениям.
Что касается учебных заведений, организованных предпринимателями при производствах, то о масштабах этой деятельности позволяют судить следующие цифры: в 1894/95 учебном году в России насчитывалась 471 фабричная школа; средства, израсходованные на их содержание предпринимателями, составляли 678 880 рублей, что составляло 0,15% оборотов производств. Училища устраивались, в основном, при наиболее крупных предприятиях, потому их число было незначительно – 0,4% количества фабрик [1].
Для объективности заметим, что в 1870-х – начале 1880-х годов правительство имело намерение сделать устройство и содержание училищ и школ при производствах, использующих труд малолетних, обязательным. Однако соответствующих законов на этот счет издано не было. Устройство учреждений образования при собственных производствах было личным делом предпринимателя и вовсе не вменялось ему в обязанности.
Картина предпринимательской благотворительности в области народного образования и просвещения может быть рассмотрена на примере Владимирской губернии – одной из активных и наиболее развитых в промышленном отношении среди всех губерний Центральной России.
В 1890 году во Владимирской губернии насчитывалось 36 фабричных школ, в которых обучалось 4294 ученика. То есть на 248 рабочих приходилась 1 школа, а на каждых 22 рабочих – 1 ученик [2].
Характерной особенностью фабричных учебных заведений было то, что учащимся, наряду с обычным, давалось специальное образование. Здесь проводились практические занятия, связанные с особенностями местного сельского крестьянского быта, прививались элементарные агрономические и ремесленные навыки. На пришкольных земельных участках разбивались сады, огороды, устраивались пасеки, где учащиеся практиковались в применении полученных знаний.
Одним из лучших фабричных училищ Владимирской губернии было открытое в 1864 году на средства предпринимателя Т.С. Морозова училище в местечке Никольском Покровского уезда. В отчетах фабричного инспектора Владимирского округа за 1882–1883 гг. отмечается, что училище располагалось в большом трехэтажном каменном здании, оборудованном необходимыми коммунальными удобствами (системой водяного отопления, вентиляцией, газовым освещением), имело обширные учебные комнаты и было в достатке снабжено необходимыми учебными пособиями [3].
Безусловно, училище в Никольском – это образцово-показательный пример. Благоустройство и качество обучения в фабричных школах и училищах зависело от личного желания и материальной состоятельности владельцев фабрик. Тем не менее по многим показателям фабричные школы отличались в лучшую сторону от земских [4].
Значительную часть всех благотворительных средств, посвященных образовательным учреждениям, предприниматели жертвовали на профессиональные учебные заведения. В 1888 году на основе «Общего нормального плана промышленного образования в России», разработанного И. А. Вышнеградским, были утверждены «Основные положения о промышленных училищах», которые стали базой всего профессионально-технического образования в стране.
Важная роль в совершенствовании профессионального образования в губернии принадлежала ремесленно-техническим училищам. Крупнейшим среди них было Владимирское земское ремесленно-техническое училище имени действительного тайного советника И.С. Мальцова. Оно было открыто в 1885 году. Первоначально в нем обучалось 100 человек, впоследствии 150. В течение пяти лет ученики обучались ремеслу, связанному с металло- и деревообработкой, а также получали знания по общеобразовательным дисциплинам, соответствовавшие курсу двухклассных сельских училищ.
На устройство и содержание училища названный промышленник завещал 500 000 рублей. Пожертвованный капитал, согласно завещанию, поступил в распоряжение губернского земства. Все издержки, связанные с покупкой земли и строительством училища, взял на себя наследник состояния И.С. Мальцова – его племянник Ю.С. Нечаев-Мальцов, внесший в связи с этим еще 425 000 рублей. Впоследствии, будучи почетным попечителем этого училища, он делал крупные пожертвования на разные нужды, связанные с ремонтом и улучшением материально-технической базы заведения.
Целая сеть профессионально-технических учебных заведений была сформирована в 1890-е годы в центре текстильной промышленности губернии – городе Иваново-Вознесенске Шуйского уезда. В это время здесь появились низшее механико-техническое училище, школа колористов, торговая школа, женская профессиональная школа общества купеческих приказчиков и ряд других. Все профессиональные учебные заведения получали благотворительную помощь от предпринимателей. Исходя из потребности в кадрах, деловые люди предпочитали не только оказывать помощь уже существующим учебным заведениям, но и открывать новые.
Кроме профессиональных учебных заведений и училищ, устраиваемых при собственных производствах, предприниматели брали на себя заботу о содержании земских школ. Они решали не только хозяйственно-финансовые (наличие помещений для занятий, их коммунальное содержание, жалование учителям), но и учебные вопросы (обеспечение учебно-методическими пособиями).
Активным благотворителем Владимирского уезда был мануфактур-советник А.Л. Лосев. Им было построено около 10 как земских, так и церковно-приходских школ в разных селениях, расположенных недалеко от его фабрики в Собинке. Предприниматель строил школы по типовому плану, снабжал их мебелью, учебными пособиями, заботился об отоплении, а содержание учителей оплачивало земство.
Свою помощь предприниматели реализовывали нередко через институт попечительства, узаконенный в 1890-е годы. Попечительские общества разных учебных заведений в большинстве состояли из представителей делового мира. Формы и размеры пожертвований были разнообразны. Это наличные средства или банковские билеты, а также дрова, продукты питания, материал для пошива форменного платья учащимся.
Для провинциального предпринимательского сословия благотворительность имела духовный смысл. Предприниматели охотно поддерживали церковно-приходские школы, так как основной акцент в них ставился на духовное просвещение и нравственное воспитание подрастающего поколения.
На устройство и содержание церковно-приходских школ предприниматели жертвовали значительные средства. Купец М.И. Соколов израсходовал на устройство и содержание подобного учебного заведения на Погосте Троицком Александровского уезда Владимирской губернии 2 430 рублей 43 копейки. В промышленном селе Кохма Шуйского уезда такая школа содержалась купцами Ясюнинскими, тратившими на нее в год 1 850 рублей. В крупнейшем промышленном центре губернии, Иваново-Вознесенске, церковно-приходская школа была выстроена и укомплектована Д.Г. Бурылиным, что обошлось ему в 3 500 рублей [5].
Духовный аспект предпринимательской благотворительности в области народного образования проявился и в помощи детям-инвалидам. Яркий пример подобной деятельности – устроенное мануфактур-советником А.Л. Лосевым во Владимире училище для слепых. При училище существовал приют. Впоследствии предприниматель выстроил при учебном заведении церковь, на что израсходовал 24 000 рублей. В 1905 году купец А.И. Лосев построил новый двухэтажный каменный дом для слепых девочек и женщин на 40 человек, отремонтировал училищное здание, обустроил квартиру заведующего, приобрел необходимые лекарства, а также внес капитал в 5 000 рублей на стипендии. В училище содержались на полном иждивении попечителя 20 мальчиков и 6 девочек. Через шесть лет в 1911 году затраты Лосева на училище и богадельню составляли 137 262 рублей, а еще через шесть лет, в 1917 году, Лосев пожертвовал 310 000 рублей в неприкосновенный капитал учреждения, не считая 14 000 рублей на покрытие текущих расходов [6].
Благотворительность предпринимателей Владимирской губернии второй половины XIX – начала XX века охватывала различные учебные заведения: от земских и церковно-приходских школ до школ для детей-инвалидов и сыграла важную роль в решении проблемы сокращения неграмотности. Наибольшее же значение эта деятельность оказала на развитие начального профессионального образования.
Литература
1. Энциклопедический словарь. – Л., 1991.
2. Свирский В.Ф. Фабрики, заводы и прочие промышленные заведения Владимирской губернии. – Владимир, 1890.
З. Песков П.А. Фабричный быт Владимирской губернии. Отчет за 1882–1883 г. фабричного инспектора над занятиями малолетних рабочих. – СПб., 1884.
4. Попова М.П. Вклад предпринимателей в развитие народного образования во Владимирской губернии конца XIX – начала XX века // Рождественский сборник. Материалы конференции «Российская провинция: история, традиции, современность». Вып. XIV. – Ковров, 2007.
5. Государственный архив Владимирской области. – Ф. 556. – Оп. 1. – Д. 4633.
6. Государственный архив Владимирской области. – Ф. 390. – Оп. 1. – Д. 1901.

УДК 27-9
ББК 86.2 (2Рос.-4Я)
Епископ Иосиф и военный госпиталь Спасо-Яковлевского Димитриева монастыря
А.Е. Виденеева, кандидат исторических наук, докторант кафедры отечественной истории ЯГПУ, al_vid@mail.ru
Статья посвящена основанию военного госпиталя при Ростовском Спасо-Яковлевском Димитриевом монастыре в 1914 г. Его появление связано с деятельностью настоятеля обители епископа Иосифа – викария Ярославской епархии. Местом размещения лазарета стало только что построенное здание монастырской гостиницы. Монастырь принял на себя все расходы на оборудование и содержание госпиталя, который по праву считался лучшим лечебным заведением Ярославской епархии. В 1917 г. в госпитале был основан больничный храм – последняя по времени основания монастырская церковь.
Ключевые слова: монастырь, настоятель, монастырское управление, социальное служение, благотворительность, мировая война, военный госпиталь, лечение раненых, больничный храм.
Bishop Iosif and military hospital in Spaso-Iakovlevsky Dimitriev Monastery
A.E. Videneeva
This paper gives attention to opening of the military hospital under Spaso-Iakovlevsky Dimitriev Monastery in the town of Rostov in 1914. This happened due to the effort and endeavor of bishop Iosif, abbot of the monastery and vicar of Yaroslavky bishopric. The newly built hospice was transformed into hospital and the monastery took all the pains connected to equipping and maintenance of the hospital. The hospital was rightly considered the best medical institution in Yaroslavsky bishopric. In 1917 the hospital housed a church, which turned out to be the last church opened in the monastery. 
Keywords: Monastery, abbot, monasterial administration, community ministry, charity, World War I, military hospital, treatment of the wounded, hospital church.

В
ступление России в первую мировую войну в 1914 г. существенно изменило жизнь страны. Массовая мобилизация, участие в военных действиях огромного числа людей, использование техники и вооружения, имеющих высокую поражающую способность, – все это приводило к значительным людским потерям и умножало число раненых воинов, нуждавшихся в лечении и уходе. Следствием этого явилось развертывание в центральной России широкой сети тыловых военных госпиталей. Их устраивали и финансировали государственные структуры, различные учреждения и частные лица. Активное участие в этом патриотическом движении принимало духовенство. Одним из лучших военных госпиталей Ярославской губернии стал лазарет Ростовского Спасо-Яковлевского Димитриева монастыря. Для настоятеля и братии его основание явилось способом «проявления своих патриотических чувств, возбужденных переживаемыми тяжелыми обстоятельствами разразившейся неожиданно страшной войны».
Госпиталь появился по инициативе настоятеля Спасо-Яковлевского монастыря, первого викария Ярославской епархии епископа Иосифа. Епископ Иосиф, в миру – Иван Семенович Петровых, родился в 1872 г. в г. Устюжна Новгородской губ. В 1899 г. по окончании Московской духовной академии стал преподавателем кафедры Библейской истории, а в 1903 г. защитил магистерскую диссертацию. 26 августа 1901 г. в Гефсиманском скиту Троице-Сергиевой лавры принял монашество с наречением имени Иосиф. Осенью того же года был рукоположен сначала в иеродиакона, затем в иеромонаха. С 1906 г. на протяжении трех лет управлял Яблочинским и Юрьевым монастырями.
В 1909 г. по настоянию ярославского архиепископа Тихона синодальным указом Иосиф был переведен в Ярославскую епархию, возведен в сан епископа, утвержден вторым викарием и определен настоятелем Спасо-Яковлевского монастыря. С 1926 г. в сане митрополита стал во главе Ленинградской епархии и вскоре возглавил церковную группировку, оппозиционную к патриарху Сергию, официально поддержавшего советскую власть. Деятельность епископа Иосифа впоследствии получила название «иосифлянского раскола». По определению М.В. Шкаровского, «владыка Иосиф был одним из самых выдающихся архиереев 1920–1930-х годов, горячим молитвенником, опытным иноком, аскетом, крупным богословом. Он принадлежит к ключевым фигурам в истории Русской Православной Церкви ХХ века, с его именем связано возникновение самого сильного церковного движения сопротивления богоборческой политике советских властей». В середине 1830-х гг. епископ Иосиф был арестован, сослан в Казахстан, а в ноябре 1937 г. – расстрелян.
Спасо-Яковлевским Димитриевым монастырем епископ Иосиф управлял четырнадцать лет – с 1909 по 1923 гг. Это было непростое время, оно вместило в себя и великие торжества, такие как 200-летие кончины свт. Димитрия и прибытие императора Николая Александровича, и страшные трагедии, пережитые монастырем после революции. Всеми силами владыка стремился к возвышению своей обители, однако именно ему же было суждено оказаться свидетелем ее разорения. Настоятельство епископа Иосифа явилось важной вехой в истории монастыря, о чем свидетельствуют основанные храмы, построенная гостиница, устроенный госпиталь, заботы о благоустройстве монастыря, попечение о братии, прихожанах и паломниках.
Одним из наиболее значительных памятников деятельности владыки стало основание военного лазарета при Спасо-Яковлевском монастыре. Начальная попытка его устроения была предпринята сразу после вступления России в войну. Вот как об этом рассказывал сам настоятель: «Почти одновременно с возникновением нынешней тяжелой войны ... Яковлевский монастырь, движимый патриотическими и христианскими чувствами сострадания к нашим раненым воинам пришел к мысли открыть и действительно открыл в своих стенах один из первых лазаретов нашего города на изысканныя им собственныя средства». Определить точное место расположения тех первых больничных палат в настоящее время не представляется возможным; по всей видимости, под них приспособили несколько жилых монастырских помещений.
Настоящий большой военный госпиталь, принесший славу Спасо-Яковлевскому монастырю, был основан несколько позднее и разместился в здании новой, только что отстроенной монастырской гостиницы.
За год до начала войны, в октябре 1913 г., Яковлевский монастырь приступил к сооружению нового гостиничного корпуса – каменного, двухэтажного, удобного и благоустроенного. Предполагалось, что на первом этаже будут размещены церковно-приходская школа, странноприимная и две богадельни – мужская и женская, а второй этаж займут гостиничные номера. К осени 1914 г. строительство здания было завершено. Гостиница удалась на славу – возведенная в неорусском стиле, с изысканно декорированными фасадами, прочными стенами и просторными помещениями. В целом она обошлась монастырю более чем в 80 000 руб..
И вот, когда почти все уже было готово, и в корпусе завершались отделочные работы, епископ Иосиф вместе с братией обители объявили о своем намерении разместить в здании гостиницы военный госпиталь. Тем самым монастырь, по словам настоятеля, «решил самостоятельно и непринужденно проявить самое горячее и возможное по его средствам участие к жертвам возникшей жестокой войны». Следует особо отметить, что монастырь согласился не просто отдать новый дом под лазарет, но взял на себя труд по приспособлению его под госпиталь и оборудованию всем необходимым, а также обязался в последующем содержать его за собственный счет.
Торжественное открытие военного лазарета, приуроченное ко дню памяти святителя Димитрия Ростовского, произошло 28 октября 1914 г. Примечательно, что накануне открытия, 27 октября, настоятель со старшей братиею произвели осмотр здания и пришли к его удовлетворительной оценке. По их мнению, оно было сооружено «прочно и основательно», и оказалось «вполне пригодно, удобно и безопасно для жилья». С особой гордостью подчеркивалось, что новая гостиница весьма благоустроена: имеет электрическое освещение, водопровод, канализацию, водяное отопление и систему вентиляции воздуха.
Содержание военного госпиталя, как уже говорилось, обеспечивал монастырь. Из монастырских денег и собранных обителью пожертвований закупалось дорогостоящее медицинское оборудование и лекарства, продовольствие, одежда и обувь для раненых, выплачивалось жалование медперсоналу. Разумеется, финансировать госпиталь исключительно за счет монастырской казны для обители было затруднительно. Однако епископ Иосиф сумел организовать целевой сбор средств, а начал он с того, что объединил ростовское духовенство «в общепартиотическом деле призрения больных и раненых воинов». 11 августа 1914 г. под его председательством в Ростове прошло собрание настоятелей городских храмов, которое единодушно постановило «принять возможно живое и деятельное участие в посильном облегчении тяжелой участи жертв войны». Был избран постоянно действующий комитет под председательством епископа Иосифа и начался сбор средств.
Помощь Спасо-Яковлевскому монастырю в содержании первого, еще небольшого лазарета оказывали и настоятели ростовских монастырей, и церковные старосты, и прихожане. Собирались не только деньги, но и вещи: белье, одежда, посуда, медикаменты и прочее. Так, из Троице-Варницкого монастыря поступило 20 полотенец и 100 аршин холста. Настоятельница Московского Рождественского монастыря игумения Ювеналия прислала большой запас постельного белья, а также направила двух сестер, имеющих опыт ухода за ранеными. И подобных примеров множество.
Позднее, когда Яковлевский монастырь открыл большой госпиталь, от епископа Иосифа потребовались еще большие усилия для изыскания необходимых средств: 8 тысяч рублей было затрачено осенью 1914 г. на начальное оборудование госпиталя и около 60 тысяч израсходовано в течение первого года его деятельности. Пожертвования предоставляли жители Ростова – как светские лица, так и представители духовенства. Денежные переводы приходили в монастырь и из других городов, порой весьма отдаленных. Между тем нельзя забывать, что главные труды по устроению лазарета и всю ответственность за его содержание нес именно Спасо-Яковлевский монастырь.
Госпиталь был большим, его палаты были рассчитаны на 150 койкомест, и оборудован он был по последнему слову техники: в нем имелась операционная, рентгеновский кабинет, кабинет для популярного тогда «лечения электричеством», несколько перевязочных. Епископ Иосиф высоко оценивал качество этого лечебного учреждения, утверждая, что госпиталь «прекрасно оборудован в отношении всего, что требуется от госпиталя, даже с большим избытком, и я могу даже смело сказать – с роскошью, по сравнению с другими учреждениями этого рода: у нас есть даже свой рентгеновский кабинет, великолепно оборудованная операционная, перевязочные».
Медперсонал был достаточно опытным. Управлял госпиталем ростовский врач Василий Яковлевич Дударев. Старшей фельдшерицей являлась Мария Михайловна Кайдалова, которая в соответствии с установленным распорядком безотлучно находилась в здании лазарета. В штате состояли фельдшера, медсестры, санитарки, служанки, повар и истопник. Должностные обязанности были строго распределены, каждый работник точно знал, что он должен делать и за что отвечать.
Согласно внутреннему расписанию, подъем в госпитале был ранним – в 6 часов. Утро отводилось на осмотр больных. Операции и другие сложные медицинские процедуры проводились в первой половине дня, а после обеда, с 2-х часов, начинались перевязки. В 10 часов закрывались внешние двери, в 11 часов гасился свет. Всем раненым предоставлялось трехразовое питание, в госпитале имелась собственная столовая. Выздоравливающим разрешались прогулки. Во всех помещениях, особенно в операционной и перевязочных, с особой тщательностью поддерживалась чистота.
Судя по отчетным документам, в период с открытия госпиталя в октябре 1914 г. по 1 января 1916 г., т.е. за первые 14 месяцев его деятельности, на излечении в нем находилось 835 человек, «с числом проведенных дней около 33 тысяч». За это время на содержание своего лазарета монастырь израсходовал 60 000 руб..
Усилия обители не остались незамеченными. 4 июня 1916 г. яковлевский госпиталь посетил великий князь Николай Михайлович и нашел его устройство превосходным. Благодарность монастырским властям за «блестящее состояние лазарета при Ростовском Спасо-Яковлевском монастыре» в том же году выразил верховный начальник санитарной и эвакуационной части российских вооруженных сил принц Александр Ольденбургский.
Среди бумаг монастырского архива сохранился редкий документ − черновой схематичный проект пристройки к зданию гостиницы еще одного крыла, авторство которого, по всей вероятности, принадлежит епископу Иосифу. Новый корпус планировали пристроить со стороны двора, разместив его под углом в 45˚ по отношению к двум сторонам существующего здания. Пристройка должна была быть двухэтажной; в нижнем предполагалось оборудовать рентгеновский кабинет, хирургическую комнату, аптеку и амбулаторию для приходящих больных; в верхнем − комнату фельдшера, палату на 10 коек и небольшую церковь «человек на двадцать, кроме больных, которые могут слышать службу из палаты». Данный проект остался нереализованным.
Между тем храм в здании монастырской гостиницы все-таки появился. В 1917 г. епископ Иосиф основал здесь церковь Богоматери Всех Скорбящих Радости, разместив ее в центральной части здания, на втором этаже. 30 тысяч рублей на ее устроение и украшение собрали благотворители Спасо-Яковлевского монастыря. Освящение храма, производящего «чрезвычайно отрадное впечатление чистотою, уютностью, умилительностию священных изображений на стенах и всем своим устройством и убранством», произошло 25 ноября 1917 г. Описание его убранства сохранила опись 1919 г. (см. Приложение). В храме был установлен дубовый иконостас с резьбой «в старинном стиле». В местном ряду, слева от царских врат, находилась икона Великомученика Пантелеймона с частицей его мощей. Престол имел дубовый оклад, а клиросы были выкрашены под дуб. В северо-западном углу стоял застекленный шкаф с мемориальными вещами, принадлежащими св. Иоанну Кронштадскому.
Итак, немногим более ста лет назад, в связи со вступлением России в первую мировую войну, настоятель Спасо-Яковлевского Димитриева монастыря епископ Иосиф устроил при своей обители военный госпиталь. Местом его размещения стало здание только что выстроенной монастырской гостиницы – двухэтажного каменного здания – просторного, удобного и благоустроенного. Существование госпиталя при обители стало новой, особой формой монастырского социального служения. Расход на оборудование и содержание лазарета монастырь принял на себя, не жалея на это ни сил, ни средств. Закономерно, что госпиталь, действовавший при Спасо-Яковлевском монастыре, был признан одним из лучших медицинских учреждений Ярославской епархии. В 1917 г. по благословению епископа Иосифа в нем появилась больничная церковь Богоматери Всех Скорбящих Радость – последний по времени основания монастырский храм и четвертый храмовый престол, основанный и освященный епископом Иосифом в Спасо-Яковлевском Димитриевом монастыре.
Приложение
Описание церкви Богоматери Всех Скорбящих Радости, устроенной в помещении монастырской гостиницы, занятой военным госпиталем. Фрагмент описи Спасо-Яковлевского монастыря 1919 г.
Л. 116 
VI. Церковь Богоматери Всех Скорбящих Радости
В новом особом здании, выстроенном для странноприимной, богадельни и школы, и занятом ныне больницею Краснаго Креста. 
Л. 116 об. 
Производит чрезвычайно отрадное впечатление чистотою, уютностью, умилительностию священных изображений на стенах и всем своим устройством и убранством. Пол паркетный.
Алтарь 
Св. престол – кипарисный, с дубовым одеянием поверх него. На нем, на особой подставке – Св. Крест и по сторонам две иконки Спасителя и Божией Матери выносные (с рукоятками) в медных вызолоченных окладах, дарохранительница, под стеклянным футляром, 2 евангелия – большое и малое, 2 креста, св. антиминс с илитоном и 2 трехсвечника. За престолом в дубовых тумбах – запрестольные крест и икона Б[ожией] Матери. Сбоку – жертвенник, обычнаго устройства, в парчовом одеянии, на нем – подсвечник и священные сосуды (полный прибор) для Евхаристии. Тут же – переносный прибор для пономаря с 2-мя кадилами и 2-мя диаконскими свечами и ладоница.
Самый храм
Иконостас – массивный из цельнаго дуба, с резьбою в старинном стиле. Местныя небольшия иконы Спасителя и Б[ожией] Матери – в серебряных ризах. Пред ними стильные готические бронзовые стоячие подсвечники и по лампаде, вырезанной из дуба же. На дверях изображения: ангела Новаго завета и ангела молитвы. Далее их – направо: храмовая икона Всех Скорбящих Радости, старинная, в медном высеребренном окладе, с бронзовою лампадою пред ней и подсвечником. Налево – икона Великомученика Пантелеймона, в эмалевом венчике и с эмалевым ящичком в руке, где помещена частица св. мощей Великомученика. Пред этою иконою – такая же лампада и подсвечник, как и направо, у Скорбящей иконы Б[ожией] М[атери].
Царския врата – в виде креста, с изображением Благовещения внизу и 4-х евангелистов около центра креста. Завеса золотистаго цвета шелковая, с нарисованным изображением голубя на ней в сиянии, вышитом блестками. Над вратами – Тайная Вечеря, и выше под сенью – икона Б[ожией] М[атери] с омофором в руках (Покров Б[ожией] М[атери]).
У иконостаса, по обе стороны около стен – аналой с иконами, праздничной и месячными святцами, с подсвечниками пред ними, и небольшой панихидный столик для поминовения усопших. Еще далее – клироса деревянные, окрашенныя под дуб, с хоругвями при них.
Пред изображениями – иконами на южной стене – висячие подсвечники, на потолке – 4 электрических люстры. В северо-западном углу – кипарисовый шкаф со стеклами – для одежд и др. памятных принадлежностей о. Иоанна Сергиева-Кронштадскаго.
При храме – паперть, расписанная священными изображениями: небольшая стильная люстра посреди. С улицы у окна – особая небольшая звонница с 3-мя колоколами.
Крест над храмом, на гребне крыши усеян электрическими лампочками, дающими в темноте чудный вид. 

УДК 94
ББК 63.3(2)
роль Советов Иваново-Вознесенской губернии в восстановлении местной промышленности в начале Новой экономической политики
И.В. Семёнов, Шуйский государственный педагогический университет, (49351) 3-11-22
Советы Иваново-Вознесенской губернии еще до введения нэпа акцентировали своё внимание на восстановлении народного хозяйства, в частности на текстильной промышленности.
Ключевые слова: советы, Иваново-Вознесенск, экономическая политика.
THE ROLE OF SOVIETS OF IVANOVO-VOZNESENSK’s PROVINCE IN THE RECONSTRUCTION OF LOCAL INDUSTRY IN THE EARLY NEW ECONOMIC POLICY
Semenov I.V.
Even before the beginning of NEP Soviets of Ivanovo-Voznesensk’s province focused their attention on national economy restoration in particular on the textile industry.
Keywords: Soviets, Ivanovo-Voznesensk, economic policy.
П
осле Октябрьской революции и в ходе Гражданской войны хозяйственная разруха неуклонно нарастала. Прежде всего шло постоянное сокращение числа действующих предприятий и падение производительности труда рабочих, материально не заинтересованных в количестве и качестве выпускаемых изделий.
Все это заставило большевиков окончательно отказаться от основ военного коммунизма и сделать шаг к свободе товарно-денежных отношений, к использованию традиционных рыночных методов хозяйствования. Этим важным шагом было введение нэпа.
Десятый съезд Советов рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов Иваново-Вознесенской губернии в июле 1921 года принял резолюцию, которая имела в виду создание законченного текстильного района, в котором «должно быть пущено в ход максимальное по состоянию топлива, сырья и продовольствия количество ткацких станков, веретен и печатных машин», причем должны были соблюдаться следующие условия: а) полная нагрузка фабрик; б) возможность дальнейшего расширения программы; в) законченность производства.
Остальным же отраслям промышленности (химической, металлической, деревообрабатывающей, кожевенной и др.) данная резолюция предлагала направить производство таким образом, чтобы оно обслуживало в первую очередь текстильную промышленность губернии. Поэтому план работ этих предприятий должен был согласовываться с текстильными фабриками. В целях комбинированности производства резолюция признавала необходимым передать крупным предприятиям те мелкие предприятия, которые могут обслуживать нужды крупного производства.
В целях снижения расходов топлива и сырья и для повышения производительности труда съезд Советов счёл необходимым провести концентрацию предприятий в металлической, кожевенной, полиграфической, мукомольной промышленности таким образом, чтобы в немногих предприятиях сосредоточить оборудование и рабочую силу. Кустарная промышленность, обслуживавшая в довоенное время своими изделиями фабрики губернии, должна была войти в это объединение.
Таким образом, по замыслу Советов, вся промышленность губернии должна была составить один сложный организм, охватывающий все отрасли производства. Вне его оставались только предприятия, обслуживающие местные нужды, такие как: строительство; пошив обуви и одежды; производство предметов быта. Но этой широкой организационной схеме не суждено было осуществиться. Ввиду перехода страны к новой экономической политике вся промышленность через несколько месяцев в республиканском масштабе была разбита на промышленность государственного и местного значения. Промышленность государственного значения Иваново-Вознесенской губернии исключалась из ведения ГСНХ, сам же круг государственной промышленности был очерчен более узко, чем рассчитывали Советы.
За ГСНХ осталась вся остальная промышленность, объединяющая большую часть нетрестированных предприятий, в основном бездействующих и второстепенных по уровню оборудования и подготовленности к работе. Из действующей в 1921 году текстильной промышленности за ГСНХ остались только Лежневская прядильно-ткацкая и Шуйская суконная фабрика «Новик», переданная в мае 1921 года Московским объединением тонких сукон, но без запасов топлива и с истощенными запасами сырья.
По состоянию на декабрь 1921 в ведении ГСНХ находилось 52 работающих предприятия и 8 сданных в аренду. Эти предприятия, лишившись непосредственней организационной связи с обслуживавшейся ими ранее текстильной промышленностью, были поставлены в прямую зависимость от рынка, еще не организовавшегося и неустойчивого (в снабжении им приходилось конкурировать с другими местностями при получении заказов).
За период 1921 года промышленность Иваново-Вознесенской губернии включала 138 предприятий, не считая ликвидированных, из них работало 93, а остальные стояли.
При ничтожности оборотных средств, неустойчивой валюте, колебании цен на сырье и продукцию, неизжитых еще последствиях голода, переход на работу в условиях новой экономической политики представлял для заводов и фабрик большие трудности. Поэтому при решении вопроса о пуске в 1921/22 операционном году того или иного предприятия одиннадцатый губернский съезд Советов решил строго учитывать его техническое состояние, имеющийся запас сырья, топлива и материалов, оборотных средств, возможность сбыта продукции и вообще хотя бы безубыточное ведение производства.
Была поставлена задача восстанавливаемой промышленности – дать средства на содержание замороженных фабрик, – но получить эти средства в достаточном количестве при неработающих основных текстильных предприятиях от прочих видов промышленности было очень сложно и потому пришлось взяться за восстановление первых. Отбор предприятий для их пуска в 1922 г. не носил строгого планового характера. Каждое предприятие рассматривалось отдельно под углом указанных выше условий. Положение местной промышленности в 1921–1922 гг. напоминало характер промышленного производства республики в 1919–1920 гг., когда пускали всё, что могло работать хотя бы некоторое время. Промышленность носила характер «дорабатывающей».
Работа предприятий в 1921–1922 гг. в общем дала благоприятные результаты, отмеченные резолюцией двенадцатого Губернского Съезда Советов.
Исходя из успехов при построении производственной программы на 1922/23 г., Советы на своем двенадцатом губернском съезде планировали уже не пуск той или иной отдельной фабрики, обещающей путем доработки старых запасов дать средства на содержание стоящих предприятий, а организацию определенных отраслей промышленности, правда, иногда представленных одним–двумя предприятиями, работа которых рассчитывалась на весь операционный год. При этом учитывалась не только возможность получения единовременного дохода, но и перспективы данной отрасли промышленности в будущем. Имелось в виду накопление оборотных фондов, сырьевых и топливных ресурсов. Если задачей 1921/22 г. было устоять на ногах, то задачей 1922/23 г. – начать поступательное движение.
Двенадцатый губернский Съезд Советов 1922 г. берет под охрану местную промышленность от финансовой опасности, грозящей ей со стороны нерентабельных предприятий. 12-й пункт в его резолюции по вопросу о промышленности гласит: «Учитывая, что основная масса остановленных предприятий принадлежит текстильным, не могущим быть сданными в ближайший срок в аренду ввиду переживаемого Республикой острого хлопкового кризиса, что сохранение их в порядке, отопление, охрана и сохранение квалифицированного штата рабочих требует громадных расходов, грозящих поглотить не только прибыль, но и оборотные фонды местной промышленности, тогда как сохранение данных предприятий имеет общее государственное значение, Съезд предлагает составить соответствующую смету на содержание остановленных предприятий и требовать включения ее в общегосударственный бюджет, а также возбудить немедленно ходатайство об отпуске соответствующих сумм».
Согласно приведенной резолюции, а также запросам центра, сметы на содержание бездействующих предприятий представлялись в центр с ходатайством об отпуске средств в начале и в конце операционного года, но оба раза средства по ним не были отпущены.
Стоящие фабрики и заводы и организованное в 1922 году для них управление ликвидированными и замороженными предприятиями целиком содержались за счет местных средств, получавшихся главным образом из доходов действующих предприятий и частично от сдачи в аренду фабрик и продажи имущества ликвидированных производств.
Опыт деятельности Советов в 1921–1922 гг. лишний раз подчеркнул высказанную ранее мысль, что работа текстильной промышленности в этих условиях могла быть успешной только в законченном комбинате всех трех фаз производства (прядение, ткачество и отделка). Вообще же, успешная работа всех отраслей промышленности была возможна при полной нагрузке предприятий, непрерывности в работе и усиленном развитии концентрации и механизации производства. В эту сторону были направлены усилия в 1922/23 г. Зачатки текстильного комбината местного значения появились еще в конце 1921/22 г., когда с августа месяца была пущена Петрищевская ситцевая фабрика.
Но при создании производственной программы на 1922/23 г. из-за недостатка хлопка и пряжи построить законченный комбинат всё же не удалось.
У текстильного треста дела обстояли лучше, в силу его государственного значения, поскольку две трети своего оборота он совершал путем сделок с государственными учреждениями, одну четверть – с кооперативными организациями и лишь немногим более одной десятой части оборота приходилось на сделки с частными лицами.
В 1922/24 г. доля сделок с госорганами и кооперативами весьма ощутимо увеличилась, с частными же лицами, наоборот, сильно сократилась.
Таким образом, по мере роста организованности сбыта из сделок треста постепенно вытесняются частные лица, и весьма сильно развиваются сделки с госорганами и кооперативами, которыми охватывается почти девять десятых всего оборота.
В заключение мы можем прийти к выводу, что деятельность исполнительных комитетов Советов коренным образом повлияла на повышение организации промышленности, в частности текстильной, а также на продуктивность труда рабочих. Об этом свидетельствует тот факт, что на 1 июля 1924 г. в Иваново-Вознесенской губернии было 186 фабрично-заводских предприятий с количеством рабочих 80 625 человек, из них действовало 68 предприятий с 78 000 рабочих. Сравните эти данные с предшествующими годами и довоенным временем:
	1913	1922	1923	1924	
Всех заведений 	?	174	199	187	
В т.ч. действующих	90	82	70	68	
В них рабочих	148 913	63 670	68 998	78 000	
Среднее число рабочих на 1 предприятие	783	776	987	1.147	
Из таблицы мы видим, что число предприятий и количество рабочих в 1923 г. было вдвое меньше, чем в довоенное время. В период с 1923 по 1924 гг. обнаруживаются два явления: с одной стороны, количество рабочих значительно перешагнуло пятидесятипроцентный рубеж, с другой – произошло некоторое уменьшение числа заведений. Однако как то, так и другое обстоятельство в сущности указывают на одно и то же явление – на постепенное восстановление и рост промышленности в губернии, причем увеличение числа рабочих дает картину абсолютного роста промышленности, а уменьшение при этом числа заведений – выявляет факт укрупнения промышленных заведений губернии путем концентрации рабочей силы в нескольких наиболее мощных предприятиях. Среднее число рабочих на одно промышленное заведение с достаточной убедительностью подтверждает это положение. Приведенные данные убедительно констатируют факт явного воплощения в жизнь теоретической деятельности Советов.

УДК 94
ББК 63.3(2)
ФЕНОМЕН АНАРХИЗМА В РЕВОЛЮЦИОННОМ ПРОЦЕССЕ РОССИИ ПЕРВОЙ ЧЕТВЕРТИ ХХ В.
Л.Г. Орчакова, соискатель кафедры истории Московского педагогического государственного 
университета, (495) 438-17-41
В статье рассматриваются политические взгляды и деятельность анархистских организаций в первой четверти XX века, устанавливаются причины и факторы, повлиявшие на поражение партий анархистской направленности после Октябрьской революции 1917 года.
Ключевые слова: леворадикальные движения, анархистские организации, общественно-политическая борьба.
ANARCHISM PHENOMENON IN REVOLUTIONARY RUSSIA DURING THE FIRST QUARTER OF THE XX CENTURY
Orchakova L.G.
The article deals with an important issue – the political views and activities of anarchist organizations in the first quarter of the XX century, as well as established the reasons and factors which contributed to the defeat of parties anarchist orientation after the October Revolution of 1917. 
Keywords: left-wing radical movements, anarchist organizations, political struggle.
Л
еворадикальное движение России начала ХХ в. представляет интерес для научного исследования главным образом из-за своего политического и исторического значения в судьбе страны. Именно левые партии сыграли решающую роль в ходе революционного преобразования России. Как непримиримая оппозиция левые выступали не только за насильственное разрушение существовавшего строя, но и за создание нового социального порядка, реальный механизм которого активно обсуждался их лидерами. Интерес к данной проблематике определяется современными поисками политической стабильности, обрести которую невозможно без опоры на исторический опыт развития различных партий России начала ХХ в. Дополнительную актуальность теме придает рост угрозы мирового терроризма, развитие современных идей антиглобализма, обладающих мощным анархическим потенциалом. В этой связи изучение теоретических основ и практической деятельности анархического общественно-политического движения в России в начале ХХ в. приобретает важное научное и практическое значение, поскольку может способствовать предупреждению и пресечению радикальной, в первую очередь террористической деятельности.
Накануне октября 1917 г. организации анархистов имелись почти в 40 городах страны, и большевики не преминули использовать их в качестве разрушительной силы против буржуазии и оказывали им помощь оружием, боеприпасами, продовольствием. Анархисты, окунувшись в родную стихию разрушения и борьбы, участвовали в вооруженных столкновениях в Петрограде, Москве, Иркутске и других городах. Многие анархисты командовали отрядами солдат и матросов и внесли достойную лепту в защиту революционных завоеваний [1].
Неоднородность социальной базы российского анархистского движения, участие в котором принимали представители практически всех национальных, возрастных и общественных групп страны, предопределила формирование широкого спектра различных идейных направлений в рамках единого движения, идейную размытость, разнообразие, а порой и несогласованность политических действий отдельных организаций.
Существовали серьезные различия в понимании теории и практики столичных и региональных анархистских организаций, являвшиеся следствием разного уровня образования и общей теоретической подготовки их членов. Если для анархистов крупных промышленных центров (Москвы, Петрограда, Харькова, Екатеринбурга, где собирались многие амбициозные личности) была свойственна жесткая идейная поляризация по принципиальным вопросам, то для российской провинции были характерны частые случаи перехода не только из одной анархистской организации в другую, но и в иные партии левого толка. Рядовые члены региональных анархистских групп, как правило, предпочитали решительные практические действия и не углублялись в идейное содержание разработок своих лидеров, не видели разницы в теориях революционного преобразования различных течений социал-демократии [2].
Главной причиной поражения анархистов в российском революционном процессе первой трети ХХ в. являлось отсутствие четкой организации, разобщенность, несогласованность и непоследовательность их действий, как правило, не выходивших за рамки банального террора. Проникновение в ряды организаций личностей маргинального типа и преступного элемента привело к закономерному проигрышу анархистов в состязании с более организованными оппонентами за революционную инициативу.
Уникальность политических взглядов анархистов определила их особый статус в рамках российской общественно-политической системы. Отсутствие властных амбиций и последовательной программы действий долгое время не позволяли большевикам и членам иных партий рассматривать анархистов в числе своих главных политических противников. Даже после завоевания большевиками власти В.И. Ленин отводил анархистам важную роль вдохновителя общественного движения, борьбы с контрреволюцией, стремился использовать потенциал анархизма в целях борьбы с бюрократией.
По мере укрепления власти большевиков отпала необходимость их инструментального использования. И.В. Сталин и окружавшее его руководство Советской России видели в анархизме весомую угрозу для формирующейся вертикали партийно-государственных структур. Ликвидация анархистских организаций в конце 1920-х гг. связана не только с завершением формирования однопартийной политической системы, но и с кризисом самой идеологии анархизма, исчерпавшего свои возможности по активизации движения масс.
Вытеснение анархистов с политической арены страны после укрепления политического режима большевиков было вполне закономерным явлением. После окончания гражданской войны анархизм пережил глубокий кризис, долгое время в советской литературе ошибочно трактовавшийся как окончательный крах и конец анархизма. В действительности кризис привел к напряженной работе анархического сознания, переосмыслению им своих теоретических конструкций, к глубокой внутренней трансформации и появлению ряда новых течений. Фактически в результате кризиса наметилась смена политических ориентиров, переоценка основ классического анархизма, сформировавшегося на рубеже XIX–ХХ вв. [3].
Процессы, протекавшие в среде российских анархистов в 1920-е гг. были более ярким, опережающим и многообразным проявлением общих мировых тенденций эволюции анархизма. В этот период происходит расширение его методологической основы, которая теперь включала интуитивизм, мистицизм и т.д. Российских анархистов отличала большая толерантность по отношению к другим течениям мысли, в том числе к марксизму, социал-демократизму, либерализму. В середине 1920-х гг. наблюдалась активная интеграция различных идей из общественных и естественных наук и стремление к созданию синтетических теорий (политических, философских и т.д.). Значительное внимание русские анархисты уделяли развитию науки, проблемам сознания, правам и свободе человека, его творчеству, индивидуальности. Особо следует отметить выдвижение принципиально новых концепций планетарного и космического масштаба. Опыт войн и революций начала XX в. и формирование первых тоталитарных режимов в 1920-х гг. дали новый материал для размышлений о незащищенности личности, ее бесправия и бессилия по отношению к государству.
Дальнейшая эволюция новых теорий анархизма была прервана в силу ряда объективных и субъективных причин, в частности, некоторые анархисты были казнены (П.Д. Турчанинов), сосланы (А.А. Боровой и др.), заключены в лагеря (А.А. Солонович, П.И. Проферансов и др.), эмигрировали (А.Л. Гордин, Г.П. Максимов, В.М. Эйхенбаум и др.), умерли (П.А. Кропоткин, А.А. Карелин, В.Н. Черкезов, Г.И. Гогелиа и др.). Политические репрессии рубежа 1920-х – 1930-х гг. поставили точку в теоретических разработках и деятельности российских анархистов начала XX в. [4].
Под воздействием анархистских идей, получивших широкое распространение в России переломной эпохи, в отечественном общественном сознании во многом была девальвирована сама идея государственной власти, являющаяся базовой для российского социума. Именно этим объясняется глубина системного кризиса, охватившего страну и общество в первой трети ХХ в. Неслучайно закат анархистского движения в России совпал по времени с эпохой укрепления вертикали государственной власти.
Литература
1. Очерки истории анархического движения в России. Сборник статей / Под ред. А. Борового. – М., 1926.
2. Вардин Ил. Политические партии и русская революция. – М., 1922.
3. Ударцев С.Ф. Политическая и правовая теория анархизма в России. – М.: Форум-М, 1994.
4. Канев С.Н. Октябрьская революция и крах анархизма. – М., 1974.

УДК 94
ББК 63.3(2)
К вопросу об особенностях политико-правового регулирования деятельности советских карательных органов в 1917–1918 гг.
С.А. Федоренко, кандидат юридических наук, старший научный сотрудник филиала ВНИИ МВД России по Ставропольскому краю, (865)2 74 21 32	
Автором исследуется проблема становления системы советских карательных органов на начальном этапе Гражданской войны, прежде всего, освещается специфика формирования органов ВЧК.
Ключевые слова: ВЧК, репрессивный аппарат, карательные органы, контрреволюция.
To a question about the features of politico-legal regulation of the Soviet penal authorities in 1917–1918
Fedorenko S.A.
The author investigates the problem of a system of Soviet punitive organs at the initial stage of the Civil War, especially, highlights the specificity of the formation of organs of the Cheka.
Keywords: Cheka, repressive apparatus, punitive organs, counterrevolution.
П
роблема становления системы советских карательных органов является одной из наиболее дискуссионных научных проблем последнего времени. Ее оживленное обсуждение в отечественной исторической науке продолжается уже не первое десятилетие. Тем не менее и здесь все еще остаются непроясненные аспекты.
Обращаясь к анализу указанной проблематики, в первую очередь, считаем необходимым отметить, что одно из наиболее декларативных требований большевиков после завоевания ими власти отразил призыв к разрушению старого государственного аппарата. При этом они исходили из марксистского положения об «отмирании» государства. Как известно, К. Маркс и Ф. Энгельс считали, что прежний государственный аппарат, как орудие насилия, должен быть ликвидирован. При этом в первую очередь это касалось аппарата прямой репрессии – армии, полиции, тюрем и всякого рода принудительных учреждений. Буржуазные государства, по мнению К. Маркса, лишь усовершенствовали репрессивную машину, создавая целые полчища «государственных паразитов» [1]. Поэтому неслучайно основоположники марксизма связывали вопрос о ликвидации буржуазного государства с упразднением армии и полиции. Постоянные органы принуждения, полагали они, в социалистическом государстве должны быть ликвидированы. Предполагалось, что задачи военной обороны и подавления сопротивления свергнутых классов будет осуществлять вооруженный народ.
Как известно, на деле многие звенья прежнего аппарата большевики все же в значительной степени сохранили. И лишь в отношении карательных органов они буквально следовали духу марксистского учения.
Лидер большевиков В.И. Ленин также рассматривал вооруженный народ как оплот народной свободы, как единственную гарантию охраны, упрочнения и развития завоеваний революции [2]. В письме к Генриетте Роланд-Гольст 8 марта 1916 г. он писал: «В случае социалистической революции нам нужна будет милиция для защиты нового порядка. Мы ведь не пацифисты. Мы ведь не можем рассчитывать на победу сразу во всем мире (без гражданских войн?)» [3]. При этом даже в августе–сентябре 1917 года В.И. Ленин считал, к примеру, задачу создания такой милиции сравнительно простой. По его мнению, в переходный от капитализма к социализму период «надобность в особой машине для подавления начинает исчезать. Эксплуататоры, естественное дело, не в состоянии подавить народ без сложнейшей машины для выполнения такой задачи, но народ подавить эксплуататоров может и при очень простой «машине», почти что без «машины», простой организацией вооруженных масс (вроде Советов рабочих и солдатских депутатов)» [4].
Даже в марте 1918 г. (когда уже полным ходом формировались карательные органы) вождь большевиков в «Черновом наброске проекта программы» еще защищал эту утопическую идею: «Создание вооруженной силы рабочих и крестьян, наименее оторванной от народа (Советы = вооруженные рабочие и крестьяне). Организованность всенародного вооружения, как один из первых шагов к полному осуществлению вооружения всего народа» [5].
Однако потребности борьбы за власть на деле уже скорректировали данный политический тезис. Угроза новому режиму возрастала как со стороны политических противников, так и со стороны уголовно-криминальных элементов. В послеоктябрьский период активизировали свою преступную деятельность до 40 тысяч уголовных преступников [6]. Названная цифра уголовников будет значительно выше, если учесть деклассированные элементы, участвовавшие в погромах, ограблениях, самосудах. Массовый характер подобных явлений приводил к тому, что при разгонах погромщиков все чаще применялось оружие [7].
В данной связи усилиями центрального аппарата НКВД начала создаваться единая структура органов милиции. А ведь поначалу, в соответствии с постановлением НКВД республики от 28 октября 1917 года об учреждении рабочей милиции, она просто должна была находиться «в ведении Совета Рабочих и Солдатских Депутатов». Причем постановление не предусматривало каких-либо конкретных организационных форм милиции, ибо рабочие и крестьяне сами должны были создавать вооруженные формирования, представляющие собой разновидности пролетарской милиции и реализующие марксистскую идею о всеобщем вооружении народа [8].
В свою очередь, консолидация политической оппозиции показала очевидную неспособность милиции противодействовать силам, вставшим на путь вооруженной контрреволюции.
В конце ноября – начале декабря 1917 года резко обострилась политическая обстановка в Петрограде. Больше месяца продолжался саботаж чиновников. Не являлись в учреждения служащие бывших министерств. Бастовали чиновники Государственного банка и казначейств. На многих предприятиях не выдавалось жалованье рабочим. Прекратило работу Особое присутствие по выдаче суточных денег раненым воинам, находившимся в отпуске (вследствие чего 80 тысяч человек остались без средств к существованию). Началась забастовка служащих Особого совещания по топливу. Приостановилось распределение угля, нефти, дров между предприятиями, возникла реальная угроза прекращения работ на фабриках и заводах всей страны. Угрожали забастовкой служащие продовольственного отдела Петроградской городской управы, создалась опасность дезорганизации снабжения жителей столицы продуктами питания, возникновения голода. Меньшевистская газета «День» призывала население не платить налогов новой власти, оставить ее без финансовых средств, и тем самым обречь на гибель. Наконец, «Союз союзов служащих государственных учреждений» принял решение объявить всеобщую политическую забастовку по всей России. Необходимы были экстренные меры по предотвращению этой забастовки. Положение в столице еще более осложнилось усилившимися пьяными погромами, в которых принимали участие некоторые солдаты и матросы и присоединившиеся к ним уголовные элементы.
В итоге, после обсуждения на заседании Совета народных комиссаров 5 декабря 1917 г. вопроса о положении в Петрограде, по предложению Ф.Э. Дзержинского, было решено поручить К.Е. Ворошилову организовать специальный орган для поддержания спокойствия и порядка в Петрограде. На основании этого решения вскоре была создана Чрезвычайная комиссия по охране Петрограда, которая ведала борьбой с уголовной преступностью [9].
Это решение оказалось несколько запоздалым, поскольку в ночь с 5 на 6 декабря грабежи буквально захлестнули Петроград, и в городе было введено осадное положение [10]. По всему городу бандиты громили лавки, продовольственные и промтоварные магазины, склады. В разные концы города направлялись воинские отряды для прекращения беспорядков. В частности, на Ивановской улице один из отрядов задержал двух лиц, распространявших среди пьяной толпы антисоветские воззвания. На следствии они сообщили, что посланы организацией, указали адрес. В ту же ночь по распоряжению Г.И. Благонравова были арестованы кадет А.А. Громов и другие контрреволюционеры. На квартире А.А. Громова нашли 20 тысяч экземпляров воззвания, призывавшего к свержению советской власти [11]. Все это требовало принятия экстренных мер.
Следует отметить, что к этому времени пресечением антибольшевистской деятельности в армии занимались Бюро военных комиссаров и Следственная военно-морская комиссия при Народном комиссариате по военным и морским делам. Борьбу со спекуляцией и контрреволюцией на железнодорожном транспорте осуществляла Всероссийская междуведомственная чрезвычайная комиссия по охране дорог. Ликвидацией антибольшевистских заговоров занимались Комитет по борьбе с погромами (то же, что и комиссия В.Д. Бонч-Бруевича, или «75-я комната Смольного») и Следственная комиссия при Ревтрибунале (бывшая следственная комиссия при ВРК). Спекулянтами «занималась» Центральная реквизиционно-разгрузочная комиссия, состоявшая из представителей Петроградского городского и районных советов, Народного комиссариата продовольствия, интендантства, профсоюза железнодорожников и других организаций и учреждений. Поддержку порядка в столице осуществляла Чрезвычайная комиссия по охране Петрограда во главе с К.Е. Ворошиловым.
В свете новых угроз 6 декабря Совет народных комиссаров рассмотрел вопрос «О возможности забастовки служащих в правительственных учреждениях во всероссийском масштабе». Было принято постановление, в котором отмечалось: «...составить особую комиссию для выяснения возможности борьбы с такой забастовкой путем самых энергичных революционных мер, для выяснения способов подавления злостного саботажа» [12]. Когда возник вопрос о том, кого поставить во главе этой комиссии, В.И. Ленин предельно заострил вопрос: «Сюда надо найти хорошего якобинца» [13]. На пост председателя комиссии была предложена кандидатура Ф.Э. Дзержинского, этому члену ЦК РКП(б) и члену ВЦИКа Совнарком поручил к следующему заседанию представить список членов комиссии и разработать меры борьбы с саботажем.
7 декабря В.И. Ленин направил Ф.Э. Дзержинскому записку с проектом декрета о борьбе с контрреволюционерами и саботажниками. «Буржуазия, помещики и все богатые классы, – писал он, – напрягают отчаянные усилия для подрыва революции, которая должна обеспечить интересы рабочих, трудящихся и эксплуатируемых масс... Необходимы экстренные меры борьбы с контрреволюционерами и саботажниками» [14]. В соответствии с постановлением Совнаркома и указаниями В.И. Ленина Ф.Э. Дзержинский стал вести работу по организации комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Он пригласил войти в состав комиссии нескольких видных большевиков – В.К. Аверина, В.Н. Васильевского, Д.Г. Евсеева, Н.А. Жиделева, И.К. Ксенофонтова, Г.К. Орджоникидзе, Я.Х. Петерса, К.А. Петерсона, Б.А. Трифонова. И уже вечером 7 декабря все приглашенные, кроме Н.А. Жиделева и В.Н. Васильевского, собрались в одной из комнат Смольного для обсуждения вопроса о компетенции и структуре комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем [15]. Задачи комиссии были определены следующим образом: «Пресекать в корне все контрреволюционные и саботажные дела и попытки к ним по всей России, предавать суду революционного трибунала контрреволюционеров и саботажников, выработать меры борьбы с ними и беспощадно проводить их в жизнь. Комиссия должна вести только предварительное следствие» [16]. В протоколе заседания отмечалось, что комиссия «должна наблюдать за печатью и контрреволюционными партиями, саботирующими чиновниками и прочими преступниками, проникающими в советские организации для преступной работы в них» [17].
Таким образом, предварительно предусматривалось, что основными задачами комиссии будут не только пресечение контрреволюции и саботажа, но и борьба с контрреволюционной печатью и с должностными преступлениями. Борьба с должностными преступлениями рассматривалась первоначально как составная часть задачи ликвидации саботажа.
После окончания организационного заседания комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем Ф.Э. Дзержинский направился на заседание Совета Народных Комиссаров. Он пришел, когда Совнарком обсуждал второй пункт повестки дня своего заседания. Доклад Ф.Э. Дзержинского стоял на повестке дня девятым пунктом [9]. Дзержинский доложил о намеченном составе комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем, о ее предполагаемых задачах и правах. Он говорил, что комиссия в своей деятельности должна обратить внимание прежде всего на печать, кадетов, правых эсеров, саботажников и стачечников. Комиссия должна быть наделена правом производить конфискации, выселять преступные элементы, лишать продовольственных карточек, опубликовывать списки врагов народа и т.д. [18].
Совет Народных Комиссаров, заслушав доклад Ф.Э. Дзержинского, постановил: «Назвать комиссию – Всероссийской чрезвычайной комиссией при Совете Народных Комиссаров по борьбе с контрреволюцией и саботажем и утвердить ее» [12]. Следует отметить, что в начале своей деятельности ВЧК рассматривалась как временный орган государственной власти, так как большевики были еще в плену идеи всеобщего вооружения народа. Да и в последующее время многие большевики считали ВЧК временным органом. ВЧК в начале своей деятельности являлась одной из многих организаций, ведущих борьбу с противниками большевиков, причем ее функции первоначально распространялись только на Петроград.
Но постепенно ВЧК расширяет сферу своего влияния. Комиссия В.Д. Бонч-Бруевича в начале 1918 года была ликвидирована и ее функции переданы ВЧК, которая к весне этого года, переехав вместе с правительством в новую столицу, превращается в главный общегосударственный орган борьбы с политическими противниками большевиков.
По мере расширения масштабов гражданской войны начинают создаваться местные чрезвычайные комиссии. 15 (28) декабря 1917 года ВЧК обратилась через газету «Известия ВЦИК» «ко всем Советам на местах» с призывом немедленно приступить к организации у себя соответствующих чрезвычайных комиссий. В нем отмечалось, что «общими, объединенными усилиями скорее и легче будет сломлено сопротивление врагов революции». Однако местные Советы не сразу откликнулись на это обращение. Многие из них пока решали задачу установления советской власти на местах. В ряде городов противники большевиков не предпринимали активных действий, поэтому создание чрезвычайных комиссий там не диктовалась обстановкой. В городах, где контрреволюция действовала активно, борьбу с ней вели исполкомы Советов, ревкомы, политические отделы при военно-революционных штабах, комиссариаты, отделы и другие органы, носившие самые различные наименования. В административном отношении эти органы не были подчинены ВЧК.
23 февраля 1918 года, в связи с резким обострением внутриполитической ситуации, ВЧК вновь через «Известия ВЦИК» призвала все Советы образовать у себя чрезвычайные комиссии по борьбе с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией. В радиограмме ВЧК всем Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов предлагалось «немедленно организовать в районах чрезвычайные комиссии если таковые еще не организованы, и связаться со Всероссийской чрезвычайной комиссией (Петроград, Гороховая, 2) как путем присылки представителей для получения инструкций и информаций, так и посредством присылки сведений о проявлении контрреволюции на местах».
Тем не менее на призывы ВЧК откликнулись лишь в некоторых губерниях. Созданные здесь местные специальные органы борьбы с контрреволюцией и спекуляцией облекались в различные организационные формы и названия. Чтобы активизировать создание местных ЧК и уточнить их функции, 18 марта 1918 г. коллегия ВЧК приняла постановление «О работе ВЧК во всероссийском масштабе», в котором указывалось следующее: «1. Предлагается всем Советам на местах и в районах немедленно организовать означенные с одинаковым названием комиссии. 2. Отныне право производства всех арестов, обысков, реквизиций, конфискаций и проч., связанных с поименованными преступлениями, принадлежит исключительно этим чрезвычайным комиссиям как в Москве, так и на местах» [19].
Одновременно всем местным Советам был разослан циркуляр ВЧК, который содержал инструкцию по организации чрезвычайных комиссий. «Главными, основными отделами всей комиссии, – отмечается в циркуляре, – кроме отдела по борьбе со спекуляцией являются отдел по борьбе с контрреволюцией и отдел по борьбе с должностными преступлениями против Советской власти. Одновременно с сим является необходимым создание при комиссии и боевой силы» [16].
В апреле 1918 г. по инициативе местных комитетов РКП(б) организуются чрезвычайные комиссии в Витебске, Туле, Рязани, Симбирске, в мае – в Пскове, Орле, Костроме, Казани, Могилеве, Калуге, Астрахани, Пятигорске и других городах. Чрезвычайные комиссии этих городов вначале осуществляли борьбу с контрреволюцией в губернских центрах, а затем на территории всей губернии. Создание губернских чрезвычайных комиссий в основном завершилось в августе 1918 года. В это время в Советской республике уже имелось 38 губчека [20]. Таким образом, оформление структуры и сети местных подразделений чрезвычайного ведомства было связано в конечном счете с инициативой его руководства.
Литература
1. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. – Т. 8.
2. Ленин В.И. Полн. собр. соч. – Т. 9, 11.
3. Ленин В.И. Полн. собр. соч. – Т. 49.
4. Ленин В.И. Полн. собр. соч. – Т. 33.
5. Ленин В.И. Полн. собр. соч. – Т. 36.
6. Власов А.В., Федоренко С.А. Советская милиция как инструмент карательной и правоохранительной системы тоталитарного государства. – Ставрополь, 2009.
7. Известия ВЦИК. – 1918. – 26 января.
8. Собрание узаконений РСФСР. – 1917. – № 1.
9. ГАРФ. – Ф. 130. – Оп. 1. – Д. 2.
10. Известия ВЦИК. – 1917. – 6 декабря.
11. Известия ВЦИК. – 1917. – 8 декабря.
12. Из истории Всероссийской чрезвычайной комиссии (1917–1921 гг.): Сб. документов. – М., 1958.
13. Петровский Г.И. Наши якобинцы // Коммунист. – Харьков, 1923. – 11 февраля.
14. Ленин В.И. Полн. собр. соч. – Т. 35.
15. Анкета Петерса Я.Х. // От февраля к октябрю. – М., 1957; Петерс Я.Х. Вместе с народом // Особое задание. – М., 1968.
16. Отчет ВЧК за 4 года ее деятельности. – М., 1922.
17. ЦА ФСБ. – Ф. 1. – Оп. 1. – Д. 1.
18. Велидов А.С. Коммунистическая партия – организатор и руководитель ВЧК (1917–1920 гг.). – М., 1991.
19. Известия ВЦИК. – 1918. – № 54. – 22 марта.
20. Известия ВЦИК. – 1918. – 28 августа.

УДК 94
ББК 63.3(2)
Феномен советских избирательных кампаний 1921–1924 гг. (опыт Дона и Кубани)
М.В. Тютюник, соискатель кафедры истории Московского педагогического государственного 
университета, (495) 438-17-41

В статье исследуется исторический опыт проведения избирательных кампаний в Советы на стадии перехода к нэпу в политически сложных условиях казачьих регионов Дона и Кубани.
Ключевые слова: местные Советы, избирательные кампании, новая экономическая политика.
PHENOMENON OF THE SOVIET ELECTION CAMPAIGNS 1921–1924 (EXPERIENCE OF DON AND KUBAN)
Tyutyunik M.V.
Historical experience of carrying out of election campaigns in Councils at a transition stage to the New Economic Policy in politically difficult conditions of the Cossack regions of Don and Kuban is investigated in article.
Keywords: local Councils, the election campaigns, new economic policy.
О
дной из важнейших характеристик смутных времен является дезорганизация властных структур, кризис системы управления. Становление Советской власти в РСФСР не было в этом смысле исключением из общего правила. Советы в условиях Гражданской войны пришли в упадок. Конституционные требования к проведению избирательных кампаний не соблюдались. По мере угасания гражданской войны становилось все более понятным, что наступает новая полоса в деятельности Советов, в том числе и деревенских. Был взят курс на преодоление недостатков, обусловленных войной, когда работа сосредоточивалась в узких исполнительных органах. Уже в начале 1921 г. ВЦИК указывал: «Прекращение военных действий на всех фронтах Республики и наступающая полоса мирного строительства повелительно диктует вовлечение широких трудящихся масс в созидательную работу, активное участие в которой лежит в основе Конституции РСФСР» [1].
Обращаясь к ситуации, сложившейся в российской избирательной практике к началу перехода к новой экономической политике, следует признать, что, используя властные инструменты, большевики безусловно доминировали на выборах. Несмотря на несомненный рост недовольства их политикой в широких слоях населения, они вполне успешно обеспечивали нужный состав Советов.
В частности, обращаясь к материалам Кубано-Черноморской области, мы видим, что в целом повседневная рутинная работа чиновников отделов управления исполкомов позволяла заранее в общих чертах планировать партийный, социальный состав депутатов Советов, членов исполкомов, делегатов съездов Советов, позволяла рапортовать по итогам выборов: «Всего избрано сельсоветов 61; членов сельсоветов 452 человека; из них коммунистов 96; кандидатов РКП 2; беспартийных 354. Таким образом, коммунистов по отношению ко всему числу членов сельсоветов выражается в процентном отношении – 21,7%. Всего в сельсоветах округа насчитывается: хлеборобов 360 человек, рабочих 35, служащих 18, остальных профессий 39» [2]. Ни оппозиционные партии, ни беспартийные избиратели, как правило, не оказывали существенного влияния на исход выборов. К примеру, в апреле 1921 г. по Новороссийску, где количество депутатов составило 316 (и кандидатов 84), 259 депутатов принадлежали к правящей РКП(б) и лишь 2 депутата представляли другие партии. В свою очередь, сходная картина наблюдалась и в других городских центрах. К примеру, результаты выборов в туапсинский горсовет, утвержденные 10 мая 1921 г., показали, что из общего количества депутатов в 120 человек, лишь 45 человек составили беспартийные. По другим данным список членов туапсинского горсовета выглядел несколько иначе: «Из всего числа выбранных в Совет, коммунистов – 96 мужчин и 9 женщин; беспартийных 29 мужчин и 3 женщины» [3].
Однако, несмотря на внешний успех, вряд ли «победители» были вполне довольны полученным результатом. Неслучайно, оправдывая очевидные провалы и неудачи, в докладной записке, направленной в Центральный Комитет РКП(б) (копия в НКВД) 11 апреля 1921 г., Президиумы Кубано-Черноморского областного исполкома и областного комитета партии акцентировали внимание на трудностях и нерешенных проблемах: «К числу особенностей, являющихся большим тормозом в деле организации и укрепления Советской власти на Кубани, относятся главным образом, не в пример другим местностям РСФСР, с одной стороны разнородность состава населения Кубани: казачество, иногородние, горцы со множеством племен, армяне, греки, поляки. С другой стороны, реакционность верхушек казачества и традиционность – бытовые условия остальной массы» [4].
В обозначенном контексте отметим, что в целом переход к нэпу не изменил одной из главных черт советских выборов – их проведения на основе жесткого «трудового» и «политического» ценза. Более того, на Дону и Кубани получило распространение фактическое обвинение местного населения в чуть ли не повальной контрреволюционности. Например, статья Р. Арского «Казацкие настроения» прямо проводила мысль о неспособности к самоуправлению в областях Юго-Востока, где лишь «нужны люди, опытные организаторы… нужны сотни и тысячи опытных работников, которые могли бы всколыхнуть глухую и чуждую Советской работе станицу» [5].
Естественно, что при таком отношении к местному населению пришлые коммунисты могли рассматривать проведение избирательных кампаний в Советы лишь как досадную необходимость. При этом, разумеется, следовало максимально формализовать их, обеспечив простую регистрацию заранее определенных кандидатов. Выхолащивание политического содержания кампаний перевыборов в конечном счете привело к тому, что, несмотря на активизацию их агитационно-пропагандистского обеспечения, на деле они имели статус второстепенных кампаний.
В условиях фактического продолжения гражданской войны ставка в регионе в основном была сделана на инициативу демобилизованных. Колоссальный подъем антиправительственного движения актуализировал значение их боевого опыта. Поэтому особенно интенсивно привлечение демобилизованных к работе в Советах осуществлялось на низовом уровне. В частности, на Кубани, по мнению В.Е. Щетнева, «до 1923 года основной задачей станичных Советов была борьба с кулацким бандитизмом» [6]. К этому времени в Кубано-Черноморской области из 153 председателей волисполкомов 81 человек составляли демобилизованные [7].
Определенные изменения в практику проведения перевыборных кампаний в местные Советы были внесены уже в 1922 году. Особенность избирательной кампании этого года состояла, прежде всего, в том, что она впервые была единой по времени проведения для всех губерний и областей РСФСР (сентябрь–декабрь 1922 г.). В ходе ее особое значение при формировании нового состава низового аппарата власти придавалось классово-пролетарскому подходу. В итоге наметилась тенденция к росту числа лиц, лишенных избирательных прав. Несомненно, это негативно отразилось на избирательной активности граждан. Дополнительное влияние на снижение активности избирателей в 1922–1923 гг. оказал процесс волостизации и сокращения числа Советов. Правда, на следующий, 1923 г., процент явки избирателей значительно повысился, перевалив за 37. Но и это было весьма невысоким показателем. Подобные данные не могли не тревожить.
Тем не менее абсентеизм избирателей неуклонно нарастал. Это в полной мере подтвердили данные по выборам осени 1924 г. В частности, данные по 12 сельским губерниям РСФСР показали, что из 9 873 713 избирателей явилось всего 2 491 696, т.е. 25,3%. В данной ситуации власть впервые была вынуждена пойти на отмену результатов выборов по ряду регионов и поставила задачу «вовлечь население в советское строительство» [8].
Фактически получалось, что до этого советское строительство велось без населения. На наш взгляд, дело обстояло именно так.
Литература
1. СУ РСФСР. – 1921. – № 11.
2. ЦДНИКК. – Ф. 9. – Оп. 1. – Д. 336.
3. ГАКК. – Ф.Р-102. – Оп. 1. – Д. 183, 30.
4. ГАКК. – Ф.Р-102. – Оп. 1. – Д. 119.
5. Петроградская правда. – 1921. – 25 августа.
6. Щетнев В.Е. Классовая борьба в кубанской станице (1920–1927 гг.): Дисс... канд. ист. наук. – Краснодар, 1967.
7. Советский Юг. – 1923. – 27 апреля.
8. Киселев А.С. Вопросы укрепления и улучшения работы волисполкомов и сельсоветов. Статьи и доклады. Вып. 1. – М., 1925.

УДК 37.01131-051
ББК 74.03(2)
Подготовка кадров советских учителей в 1920–1930-х годах: организационно-методические поиски и проблемы
Е.А. Ялозина, кандидат исторических наук, доцент кафедры гуманитарных и социальных дисциплин Всероссийской государственной налоговой академии при Минфине РФ, elena_yalozina@mail.ru
Статья посвящена проблеме подготовки учителей для работы в советской школе в 1920–1930-х гг. В центре внимания – одна из оптимальных форм подготовки – педагогические курсы. Рассматриваются основные этапы формирования курсовой подготовки, методы, организационно-методическое обеспечение этой работы, проблемы и трудности, их преодоление. Исследование опирается на публикации в педагогических журналах тех лет, архивный материал, впервые вводимый в научный оборот.
Ключевые слова: советская школа, советское учительство, подготовка кадров, учительские курсы, формы курсовой переподготовки.
Professional training of the Soviet teachers in 1920–1930: Organizational and methodical searches and problems

E. Yalozina
The article is devoted to a problem of preparation of teachers for work at the Soviet school in 1920–1930. The center of attention is one of its optimum forms – pedagogical courses. The basic stages of formation of course preparation system, methods, organizational-methodical maintenance of this work, difficulties and their overcoming are considered. Research leans on publications of pedagogical magazines of those years, the archival material for the first time entered into scientific turn.
Keywords: Soviet school, Soviet teaching, professional training, teacher's courses, forms of course retraining.

Р
еальное выполнение планов реформирования и совершенствования системы образования в значительной мере зависит от степени подготовки преподавателей. Эта проблема, как показывает опыт отечественной школы, постоянно была в центре внимания ее руководителей. Государственно-политическая, социально-экономическая конъюнктура всегда задавала определенные параметры и условия решения данной задачи. В этом смысле особый исследовательский интерес представляют 1920–30-е годы, ставшие своеобразным контрапунктом в процессе подготовки новых кадров советских учителей через систему краткосрочных курсов.
Свое программное видение учителя будущего коммунистического общества руководители советской школы изложили осенью 1918 года в «Основных принципах единой трудовой школы» (Декларации). Однако, по мнению авторов документа, создание новых кадров работников просвещения и организация советской системы педагогического образования в условиях разрушенных революцией и войной экономики и народного хозяйства – являлись вопросом будущего [1]. Поэтому в первые годы советской власти Наркомпрос обратился к проверенному еще в дореволюционное время опыту проведения педагогических курсов. Они позволяли мобильно и в короткое время решить неотложную задачу переподготовки и повышения квалификации учительских кадров для работы в условиях советской школы. Революция 1917 г. изменила задачи, форму и содержание курсов. Решение проблем, стоявших перед советской школой – связь с жизнью, практикой социалистического строительства – требовало ликвидации учительской аполитичности, методической неграмотности, освоения и внедрения в практику преподавания новых учебных программ.
На первом этапе курсовой переподготовки учительства (1918–1924 гг.) работа проходила спорадически, формы и методы были крайне ограничены и малоэффективны. В ее цели и задачи входили борьба с политической безграмотностью учителей и ознакомление их с нововведениями Наркомпроса. Проводимые в этот период губернские, уездные и волостные курсы охватывали сравнительно незначительную часть учительства. По результатам волостного обследования, например, в Вологодской волости из 18 учителей прослушали курсы: в 1918 г. – 1человек; в 1920 г. – 1; в 1922 г. – 2; в 1923 г. – 3; в 1924 г. – 4 человека; в Ленской волости из 30 учителей за 1923–1924 гг. через курсы прошло 5 человек [2]. В целом в 1923 г. губерниями было проведено 54 цикла губернских курсов с 7321 работником, по уездам – 152 цикла двухнедельных курсов с 10434 работником. Вместе с общими центральными курсами, эта цифра составила 19 тысяч работников. Наркомпрос резюмировал: «Для одного лета это порядочно. Это хорошее начало, и результаты курсов почти всюду были благоприятны. Из ряда мест получены благодарственные телеграммы от отдельных групп разъезжающихся учителей, которые подчеркивали, что у них открылись глаза на события, что они глубоко сочувствуют компартии» [3]. Вместе с тем в ряде областей до 1923 г. курсовой подготовки учителей советскими органами народного образования не проводилось. Единственной и редкой возможностью, позволявшей учителю почерпнуть сведения о школьных нововведениях, было общение с инструкторами отделов народного образования или съезды школьных работников. Их повестка дня помимо общих организационных и насущных материально-технических вопросов состояния школ включала беседы на общественно-политические темы. Указания центра о необходимости организации и проведения курсовой подготовки учителей во многих регионах в течение первых лет школьного строительства, по существу, не выполнялись.
В начале 1923 года органы народного образования констатировали низкий уровень политической и педагогической подготовки школьных работников и несоответствие его требованиям, предъявляемым советской властью школе. Вопросу подготовки учительства большое внимание было уделено на IV Всероссийском съезде работников просвещения (декабрь 1922 г.) и на съездах заведующих Губсоцвосами (март 1923 г.), где намечались наиболее приемлемые формы и методы курсовой работы, говорилось о внесении в это дело планомерности, систематичности и учета. В связи с введением нэпа, власть предупреждала, что эта идеология, прежде всего, может захватить учительство, не прошедшее школы политического воспитания и в массе своей еще не выработавшее твердого коммунистического мировоззрения. Перед ОНО была поставлена ближайшая задача – максимально использовать летние каникулы для проведения широкой кампании по политическому просвещению и педагогической квалификации учительства, в первую очередь сельских и городских школ 1-й ступени, работать в тесном контакте и под идеологическим руководством РКП(б). Летние политико-методические курсы 1923 г., как отмечали их организаторы, должны были положить начало постоянной и систематической работе органов народного образования и партийных организаций по переподготовке и повышению квалификации учителей в широком масштабе. Программно-методический отдел Наркомпроса предусматривал в качестве основных три формы переподготовки учителей: переподготовка в процессе работы (кружки, семинары, краткосрочные периодические конференции, практикумы), периодические длительные конференции и систематические краткосрочные курсы. Для них были разработаны учебные планы и программы: политический цикл включал изучение вопросов исторического материализма, истории партии и революционного движения; программа общеобразовательного цикла предполагала знакомство с вопросами психологии и гигиены детского возраста, проблемами детской дефективности; сельскохозяйственный цикл включал ботанику, зоологию, а также элементы физики, химии и географии. Кроме лекционной формы освоения программы, планировались доклады и выступления самих учителей, проведение различных экскурсий, вечеров, встреч с представителями печати, партийных, профсоюзных организаций [4].
Учительские курсы проводились с 10 мая по 30 августа 1923 г. ОНО стремились привлечь на них как можно больше сельских учителей с низким уровнем образования. Однако урезанные ассигнования на заезд учителей привели к сокращению планировавшегося количества курсантов из глубинки. Работа этих курсов в значительной части носила кустарный характер. Указания, программы, циркуляры центра нередко запаздывали, и места сами вырабатывали методы переподготовки и программы курсов и конференций, что нарушало программно-методическое единство линии работы. Тем не менее, оценивая значение проведенной летом 1923 г. работы по переподготовке учителей, руководители ОНО подчеркивали, что курсы принесли пользу, возбудили педагогическую мысль, положительно повлияли на работу учителей.
В связи с начавшимся в 1923/24 учебном году ростом школьной сети и возвращением уволенных (по сокращению) учителей на прежнюю работу, оказалось, что удельный вес прошедших курсы переподготовки составлял лишь 8–10%, а до сельской школы результаты курсовой переподготовки доходили с большим трудом [5]. В целях укрепления организационной и содержательной основы практики курсовой переподготовки учительства, в ноябре 1923 г. Наркомпрос принял постановление о создании местных методических бюро. Согласно Положению о губернских методических бюро в их задачу входили разработка программно-методических вопросов курсов, анализ и обобщение педагогического опыта, проведение работы по повышению квалификации работников просвещения. К концу 1923/24 учебного года методические бюро при ОНО были организованы и начали работать в 28 губерниях [6]. В то время как методические бюро разворачивали свою работу, окружные отделы народного образования продолжали курсовую переподготовку учителей согласно своим производственным планам. На областных съездах заведующих ОкрОНО весной 1924 г. места рапортовали, что методическую переподготовку прошло около 60% учителей [7]. Однако результат работы не может быть определен одномерно – лишь количественными показателями. Важны качественные показатели проведенной работы, умение учителя использовать полученные знания в практике его общественной и педагогической деятельности. И в этом смысле важным выводом, который вынесли для себя ОНО, к сожалению, была низкая продуктивность работы курсов. Политико-педагогическая подготовка учителей городских школ весной 1924 г. характеризовалась как «кое-какие незначительные и эпизодические достижения», а переподготовка в сельской местности протекала «вяло и не давала положительных результатов». Эти выводы подтверждались и на окружных, и на областных конференциях методистов по переподготовке сельского учительства в мае–июне 1924 года. Отмечалось, что переподготовка и самоподготовка сельского учительства не оказала достаточного влияния на сдвиг в сторону новой трудовой школы и новых программ. Причинами такого положения дел, по мнению руководителей ОНО, были: слабая связь окружных центров с хуторами; слабая подготовленность самих методистов; перегрузка учителей учебной и общественно-политической работой; недостаток педагогической литературы. В этом контексте интересна статистика, иллюстрирующая чтение учителями педагогической и политической литературы. Материалы обследования 49 волостей показали, что на первом месте по читаемости стояла «Учительская газета», по образному выражению инспекторов, – «властитель дум учительства». Другие газеты массовым учительством читались и выписывались не систематически и реже. Учителя изредка читали «Народный учитель», «На путях к новой школе», а то и не видели этих журналов совсем. В волости и районы доставка газет и журналов осуществлялась неаккуратно, номера приходили со значительным запозданием, некоторые вовсе не получались. По результатам обследования одной из поволжских волостей: не прочло за полгода ни одной книги – 3 человека; читало из педагогической литературы по одной книжке – 2 чел.; две книги – 9 чел.; от 3 до 5 книг – 6 чел.; от 5 до 10 – 6 человек [8].
В мае 1924 г. состоялась I Всероссийская конференция по переподготовке работников социального воспитания, на которую собрались делегаты из 45 губерний, 39% присутствующих были коммунистами [9]. Выступившая перед делегатами Н. Крупская определила задачи, стоящие перед учительством: разбираться в явлениях экономической, политической жизни и явлениях природы; владеть методом изучения действительности и разбираться в общественных явлениях. На конференции было предложено совершенствовать и использовать различные методы переподготовки: заочное обучение, опорные пункты, районные школы, дома работников просвещения, кружки педагогического объединения. Принимая во внимание рекомендации конференции, итоги работы за предыдущий учебный год по организации и проведению курсовой переподготовки учителей, а также необходимость продвижения новых программ ГУСа в массовую школу, научно-методические советы ОНО приступили к разработке новых программ для вторых (очередных, уже 7-недельных) летних курсов. Их подготовка была поставлена под партийный контроль, обсуждалась на коллегиях агитационно-пропагандистских отделов РКП(б). Новая программа летних курсов переподготовки учителей включала в себя широкий комплекс тем, содержание которых во многом определял местный материал. Раздел программы, посвященный собственно педагогическим и методическим вопросам школьного образования, рассматривал основные составляющие учебного процесса: его программное обеспечение, содержание программ ГУСа, планирование и наполнение их местным материалом, проблемы сочетания комплексности и предметности, методы преподавания и обучения, формы организации учебного процесса (разновидности исследовательского метода, комплексный подход, дальтон-план), а также учет школьной работы.
В процессе проведения вторых летних курсов переподготовки их организаторы использовали новые для того времени педагогические технологии – активные формы и методы организации обучения: студийные, индивидуальные, коллективные формы работы, различные виды исследовательского метода. К примеру, в ходе работы курсанты делились на группы, которые получали самостоятельные задания, прорабатывали их, выносили на общее обсуждение всего курсового коллектива, представляли доклады. Для закрепления полученных знаний использовалась такая форма, как экскурсии на предприятия, фабрики, заводы, в школы. Как правило, курсы заканчивались общей конференцией и выставкой, которые подводили итоги проделанной работы. По окончании летних курсов 1924 г. ОНО отмечали, что метод активного участия, а не пассивного слушания лекций, дал, несомненно, хорошие результаты, учительство проявило большой интерес к курсам. Таким образом, вторые летние учительские курсы 1924 г. были подготовлены и проведены на качественно новом уровне – как с точки зрения содержания образовательной части программы, так и организационных форм переподготовки.
На фоне попыток качественного совершенствования процесса переподготовки учителей все настойчивее заявляла о себе проблема охвата курсами всей массы школьных работников. В этих условиях в качестве основной задачи органов народного образования отдел переподготовки педперсонала Главсоцвоса Наркомпроса определил создание государственной системы беспрерывной переподготовки учительства. Целью такой системы должна была стать подготовка массового школьного работника для советской школы, а также организаторов и руководителей переподготовки учительства районного и губернского масштабов. Решая поставленную задачу, местные органы народного образования развернули в середине 20-х годов новые формы переподготовки повышения квалификации учителей: помимо летних курсов начали функционировать круглогодичные очные и заочные педагогические кружки, центральные, губернские, окружные, районные курсы и семинары, организовывались экскурсии, методическая помощь домов работников просвещения. Перспективное планирование системы методической работы с учительством и координация деятельности местных органов народного образования по организации и проведению летних курсов 1925 г. находились в ведении отделов переподготовки ОНО и научно-методических советов. Их работа строилась на основе Положения о научно-методическом совете, разработанного в начале 1925 г. Наркомпросом. Документом определялась структура и состав научно-методического совета ОНО различных уровней. Так, в совет КрайОНО входили все заведующие подотделами, вся инспектура КрайОНО, представители партийных, профсоюзных, научных организаций. Принципы формирования окружного научно-методического совета были такими же. Районные методбюро, согласно положению, работали под руководством райинспектора; в их состав входили лучшие работники школ района, прошедшие курсы переподготовки, представители местных партийных и профессиональных организаций. Учебный план и программа курсов на год разрабатывались совместно методсоветом и отделом переподготовки кадров ОНО, утверждались расширенным пленумом окружного методсовета, согласовывались с агитпропом РКП(б) [10]. Таким образом, функционирование системы курсовой переподготовки и повышения квалификации советских учителей в середине 20-х годов было обеспечено созданием при отделах народного образования всех уровней специального подразделения – отдела переподготовки с научно-методическим советом, занимавшегося планированием, координацией, методическим, кадровым, организационным обеспечением переподготовки. Работа данной структуры строилась на идейно-политических принципах, на связи с современностью. Важной составляющей системы переподготовки и повышения квалификации учителей было многообразие ее методов работы, организационных форм, что должно было придать процессу масштабность и непрерывность.
В условиях становления системы курсовой переподготовки учителей характерной особенностью был различный уровень ее организации и проведения в окружных центрах и районах. Как правило, проведение окружных курсов отличалось четкой организацией и регламентацией. Из числа курсантов избирались старосты, редколлегия, редакционная комиссия по проверке проработанного материала. Обязательным было проведение общих курсовых, партийных собраний, заседаний старостата. По окончании курсов проводилась коллективная аттестация учителей, им выдавались характеристики. Наиболее подготовленные курсанты направлялись в районы в качестве инспекторов, руководителей курсов переподготовки, заведующих сельскими школами [11]. Работа районных курсов вызывала обеспокоенность органов образования и партийных структур. В 1925–1927 гг. партийные комитеты различных уровней неоднократно обращались к этому вопросу, отмечая необходимость уделять особое, повышенное внимание курсам со стороны ОНО, требовали производить систематическое обследование районных курсов, так как их работа по переподготовке учительства в ряде случаев была неудовлетворительной. Низкий уровень организации и проведения курсовой переподготовки районного масштаба был вызван рядом причин. Прежде всего, сказывался фактор удаленности от окружного центра: пользуясь этим, руководители районных ОНО зачастую формально проводили курсовую переподготовку учителей. Определенную роль играл также состав лекторов и методруководителей, их слабая подготовка и низкий профессиональный уровень. На окружных курсах читали лекции и вели занятия преподаватели техникумов, институтов, работники РКП(б), краевых организаций, с современными требованиями к методике и формам организации учебного процесса курсантов знакомили сами работники методкабинета ОНО и окружные инспектора. А переподготовку школьных работников на районных курсах, в лучшем случае, осуществляли райинспектора или заезжие лекторы, в качестве инструкторов работали, как правило, недавние слушатели окружных курсов, не имеющие достаточного опыта лекционной, теоретической и практической работы [11]. Возможность эффективной курсовой переподготовки во многом была ограничена средствами, выделяемыми на это мероприятие. Постоянный недостаток таковых не только сказывался на уровне проведения курсов, но и вынуждал руководителей ОНО сокращать их количество и число участников. В 1925–1926 гг. многие руководители ОНО констатировали невозможность широкого проведения в округах работы по переподготовке учителей из-за отсутствия достаточного финансирования.
Таким образом, в середине 1920-х гг. постепенно вырисовывается система курсовой подготовки советских учителей. Ее функционирование определялось задачами политического, организационного, педагогического характера, обеспечивалось руководством и контролем со стороны партийных и методических структур, созданных на всех уровнях органов управления народным образованием. Функционированию системы было свойственно многообразие форм курсовой переподготовки, использование активных методов работы, энтузиазм курсантов, их сравнительно широкий охват. Тем не менее работа системы курсовой переподготовки учителей на данном этапе давала сбои, не была столь результативной, как этого хотелось бы руководителям образования. Деструктивные тенденции в ее работу привносили непрофессионализм, нерадивость организаторов курсов, консерватизм учителей, отсутствие достаточного финансирования.
В конце 20-х гг. в условиях форсированной индустриализации и сокращения финансирования народного образования Наркомпрос был поставлен перед необходимостью разослать на места циркуляр о частичном свертывании курсовой подготовки, сокращении ее программы и сращивании заочного обучения с краткосрочными курсами. Данный шаг был вынужденным, а проблема переподготовки учительства продолжала оставаться актуальной: в школах РСФСР в тот период продолжали работать около 65% учителей, получивших образование и педагогическую практику еще до революции, ориентированных на традиционные стандарты обучения, и лишь 2/3 из них к тому времени прошли советскую курсовую переподготовку [12]. Отделы народного образования были поставлены в сложные условия и искали рациональный выход из создавшегося положения. Они сокращали число учителей, направляемых на переподготовку, считая важным при этом изменить подход к проблеме комплектования курсов. Стремились охватить, в первую очередь, сельское учительство, молодой контингент учителей-коммунистов и комсомольцев, всех тех, кто наиболее чутко воспринимал задачи социалистического строительства и мог стать их активным проводником и пропагандистом в своих учебных заведениях. По такому принципу были организованы и проведены летние курсы 1929 и 1930 гг. Эти курсы охватили 10–12% учителей, а качество их работы по повышению квалификации учительства было признано «совершенно недостаточным» [13]. Тем не менее в течение 1930 и 1931 гг. основная масса педагогических кадров направлялась в начальную школу главным образом через подготовку их на краткосрочных курсах. Партийное руководство признавало, что эти педкадры, зачастую окончившие 5, 6 или 7 классов, прошедшие 3–4-месячные курсы, являются недостаточно подготовленными для того, чтобы осуществлять требования ЦК от 5 сентября 1931 г. об улучшении дела преподавания общеобразовательных предметов в массовой школе [14]. Лишь в середине 1930-х гг., в условиях относительной стабилизации государственного финансирования народного образования, проблема курсовой подготовки советских учителей стала приобретать системный и сбалансированный характер. Статистические отчеты Центрального института повышения квалификации кадров народного образования НКП РСФСР об итогах работы с учительством по РСФСР за 1934–1936 гг. [15] подтверждают, что Наркомпрос смог вернуться в этот период к восстановлению полноценного функционирования системы курсовой подготовки советского учительства, включающей весь спектр организационно-методических форм работы – от заведующих ОНО и директоров школ до учителей начальных классов и пионервожатых.
Литература
1. Народное образование в СССР. 1917–1973 гг. Сборник документов. – М., 1974.
2. Народное просвещение. – 1925. – № 10.
3. Народное просвещение. – 1923. – № 9.
4. Народное просвещение. –1923. – № 6; ГАРО. Ф.Р-1818.– Оп. 1. – Д. 31.
5. ГАРО. Ф. 64. – Оп. 1.– Д. 99.
6. Народное просвещение. – 1924. – № 1 (22).
7. ГАРО. Ф.Р-1818. – Оп. 1. – Д. 87; Ф.Р-64. – Оп. 1. – Д. 99.
8. Народное просвещение. – 1925. – № 10–11.
9. Народное просвещение. – 1924. – № 9–10.
10. ЦДНИСО. Ф. 3. – Оп. 1. – Д. 2934; ГАСО. Ф. 19. – Оп. 1. – Д. 3909; ГАРФ. Ф. 2306. – Оп. 69. – Д. 1130.
11. ГАРО. Ф.Р-64. – Оп. 3. – Д. 19.
12. ГАСО. Ф.Р-19. – Оп. 1. – Д. 3903.
13. Всесоюзная школьная перепись. Социальное воспитание. – М., 1928. – Т. 1.
14. Коммунистическое просвещение. – 1931. – № 21. – 10 ноября.
15. ГАРФ. Ф. 2306. – Оп. 70.– Д. 9307.

УДК 94
ББК 63.3(2)
ВКЛАД МОЛОДЕЖИ В РАЗВИТИЕ ЭКОНОМИКИ ДАЛЬНЕГО ВОСТОКА В 20–40-Е ГОДЫ XX ВЕКА
Н.Н. Билим, кандидат исторических наук, доцент Хабаровского пограничного института ФСБ России, (4212) 345611
В статье освещена проблема участия советской молодежи, в том числе большого количества переселенцев, в восстановлении и развитии экономики Дальнего Востока, осуществлен анализ связанного с ним патриотического движения.
Ключевые слова: советская молодежь, экономика Дальнего Востока, переселенческая политика, промышленные рабочие.
CONTRIBUTION OF YOUTH IN THE DEVELOPMENT OF ECONOMY IN THE FAR EAST 20-40-ies of XX century. 
Bilim N.N.
The article covered the problem of participation of Soviet youth, including a large number of displaced persons, rehabilitation and economic development of the Far East, the analysis of the related patriotic movement.
Keywords: Soviet youth, economy of the Far East, immigration policy, industrial workers.

П
осле окончания гражданской войны на Дальнем Востоке на повестку дня была поставлена задача восстановления народного хозяйства региона. Однако переход этот осуществлялся в трудных условиях. Во-первых, сказывались последствия длительной гражданской войны и иностранной интервенции, которые закончились только в 1922 году, тогда как Советская Россия уже два года жила мирной жизнью. Сложным было и экономическое положение этой территории. Большая протяженность края, на которой могли свободно разместиться несколько европейских государств (на 1 января 1926 года площадь Дальневосточного края (ДВК) составила 1,5 млн. кв. км, население – 900 тыс. чел.), слабое развитие путей сообщения, средств связи и промышленного производства серьезно осложняли развитие региона. Непростой была и социальная обстановка. Подавляющую часть населения составляло крестьянство (при значительной доле зажиточного крестьянства и казачества), доля же промышленных рабочих была незначительна. К началу первой пятилетки край в основном оставался сельскохозяйственным районом страны. Доля промышленной продукции в 1928–1929 гг. не превышала 30% всего валового продукта народного хозяйства края [1]. Кроме того, Дальний Восток был пограничным регионом. На участках дальневосточной границы и побережья Тихого океана рубежи страны в 1920-е годы либо вовсе не охранялись, либо охранялись весьма слабо. Очень непростыми были отношения с сопредельными государствами – Японией и Китаем.
Для реализации планов построения социализма и укрепления дальневосточных границ требовалось ускоренное промышленное развитие ДВК. А без подготовки квалифицированных кадров промышленных рабочих в регионе это представлялось невозможным.
За годы социалистического строительства сложилась советская переселенческая политика. Миграция населения Советского Союза подчинялась задачам экономического развития планового социалистического хозяйства. Не всегда эти процессы были оправданы, но в целом, благодаря этой политике, были освоены огромные территории, создана современная промышленная база, укреплена обороноспособность страны в этом регионе. На III Дальневосточном краевом съезде Советов специально был заслушан доклад по этому вопросу. Съезд обратил особое внимание на переселение на Дальний Восток демобилизованных воинов. Это была наиболее перспективная часть переселенцев – молодые люди, в значительной степени грамотные, умеющие обращаться с техникой. Пройдя школу РККА и Красного Военного Флота, получив закалку в боях за Советскую власть, эти молодые люди лучше понимали задачи текущего момента, у них было развито чувство советского патриотизма. Тем более что значительная часть демобилизованных воинов была комсомольцами. А с их помощью легче было вести агитационную и иную работу среди молодежи. На 1 июня 1925 года численность комсомольцев Дальнего Востока составляла 23717 чел. [2]. Велика была здесь доля красноармейцев.
В то же время необходимо было воспитывать и собственные кадры промышленных рабочих. Огромная роль и здесь отводилась молодежи как наиболее передовой и мобильной части общества. Вопросам формирования рабочего класса в регионе уделяли постоянное внимание партийные, комсомольские, профсоюзные органы ДВК. В докладе представителя Наркомтруда СССР по обследованию состояния и перспективах рабочего вопроса в ДВК, который был заслушан в 1929 году Президиумом Далькрайисполкома, ставились задачи на перспективное развитие промышленности и рабочего класса в регионе. А также отмечалась необходимость в связи с быстрым ростом техники в нашей стране подготовки кадров специалистов из среды рабоче-крестьянской молодежи [3].
Весьма значительную роль в промышленном освоении края сыграло патриотическое движение советской молодежи, которая по призыву партии и комсомола приехала на дальневосточные стройки. В 1932 году ЦК ВЛКСМ обратился к молодежи страны с призывом отправиться на Дальний Восток. Были созданы отряды добровольцев в промышленных центрах страны. Тысячи молодых людей с энтузиазмом откликнулись на этот призыв. За ним последовали и другие призывы (хетагуровское движение, по которому в край приехало 27 тыс. чел., в основном это были девушки).
Одним из условий успешного развития промышленности в регионе было развертывание сети профессионально-технического образования. В 1927 году в докладной записке Далькрайкома ВЛКСМ отмечалось, что работающие подростки нигде не обучаются, чаще всего используются на черновой работе. Там же указывалось, что в целом молодые рабочие не охвачены новыми формами квалификации, хотя производство все больше и больше нуждается в квалифицированной рабочей силе, в связи с чем необходимо расширение сети фабрично-заводских училищ, которые являются наилучшей формой подготовки квалифицированных и политически сознательных рабочих. Необходимо было принять меры к рациональной постановке обучения и его удешевления [4].
Центральные партийные и государственные органы требовали в этот период резкого повышения темпов промышленного строительства, увеличения лесозаготовок, добычи рыбы. Вместе с тем крупномасштабные задания в крае не всегда подкреплялись необходимыми материально-техническими ресурсами. По этой причине не все программы были выполнены. Но, несмотря на это, регион становился гигантской социалистической стройкой. Росло число строителей, шахтеров, нефтедобытчиков, лесорубов и т.д. За 8 лет Советской власти на Дальнем Востоке было построено 87 новых промышленных предприятий, увеличились в 7 раз лесозаготовки, удвоились уловы рыбы, более чем вдвое повысилась добыча угля [5].
Литература
1. Контрольные цифры народного хозяйства Дальнего Востока на 1928–1929 гг. – Хабаровск, 1928.
2. РГАСПИ. – Ф. 372. – Оп. 1. – Д. 1011. – Д. 63.
3. ГАХК. – Ф. П-2. – Оп. 2. – Д. 3. – Д. 48.
4. РГИА ДВ. – Ф. Р-2413. – Оп. 4. – Д. 1168. – Д. 5.
5. Унпелев Г.А. Социалистическая индустриализация Дальнего Востока. – Владивосток, 1972.

УДК 94
ББК 63.3(2)
РОЛЬ ОРГАНОВ ВНУТРЕННИХ ДЕЛ В СТАБИЛИЗАЦИИ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЖИЗНИ 
В СССР В 1945–1953 ГГ.
А.М. Васильев, соискатель кафедры истории Московского педагогического государственного 
университета, (495) 438-17-41
В статье рассматривается важный аспект правоохранительной политики советского государства, связанный с преодолением негативных последствий Великой Отечественной войны в сфере асоциальных девиаций и криминальной активности части населения СССР.
Ключевые слова: правоохранительная политика, криминальная активность, политическая преступность, асоциальные девиации.
ROLE OF LAW-ENFORCEMENT STRUKTURES IN STABILIZATION OF POLITICAL LIFE IN THE USSR IN 1945–1953
Vasilev A.M.
The article deals with an important aspect of law-enforcement policy of the Soviet state, of overcoming the negative effects of the Great Patriotic War in deviations antisocial and criminal activity of the population of the USSR. 
Keywords: law-enforcement policy, criminal activity, political crime, antisocial deviation.

Н
а современном этапе власть и общество в Российской Федерации серьезно озабочены поиском эффективной модели охраны общественного порядка. Сложная криминогенная обстановка в современной России требует глубокого анализа исторического опыта деятельности правоохранительных органов, особенно в наиболее тяжелые периоды жизни общества. Это необходимо как с точки зрения организации борьбы с преступностью, так и для понимания факторов, предопределяющих ее рост. Безусловно, современную Россию нельзя отождествлять с послевоенной страной, но тем не менее ряд аналогий очевиден. В частности, это проблема девиантного поведения, девальвация нравственных ценностей, высокий уровень детской беспризорности и безнадзорности, положительный опыт борьбы с которыми имеется в послевоенном периоде. После глубоких перемен 1990-х гг. пришло понимание необходимости укрепления вертикали власти в условиях нарастания внутренних и внешних угроз безопасности Российской Федерации.
Относительно короткий, но очень важный исторический период 1945–1953 гг. имеет особое значение в жизни страны. В это время создавались и закладывались основы обеспечения общественного порядка и безопасности эпохи развитого социализма. Последствия войны оказали серьезное влияние на мировоззрение и поведение людей. Власти считали, что «в отдельных неустойчивых людях пробудились низменные чувства, стремление к наживе, к личному обогащению за счет чужого труда. Такие люди, пренебрегая общественными интересами и своим гражданским долгом, не занимаясь общественно полезной деятельностью, становились на путь преступлений, нанося моральный и материальный ущерб государству и народу» [1]. Особенно заметным всплеск преступности оказался на территории, подвергшейся оккупации [2]. Влиянию фашистской пропаганды в первую очередь поддались так называемые «бывшие» (деклассированные элементы, кулаки, идейные враги Советской власти) и уголовные преступники [3]. После войны многие из них стали организаторами разного рода преступных формирований [4].
В числе основных причин роста послевоенной преступности следует выделить хозяйственную разруху, массовый голод, увеличение миграционных потоков, стремительный рост городского населения, наличие на руках граждан значительного количества оружия, оставшегося после войны. После войны органам внутренних дел пришлось вести борьбу с новыми видами преступлений, с которыми до войны почти или вообще не приходилось встречаться (например, угон автотранспорта). Наиболее высокое число преступлений фиксировалось в районах железнодорожных станций и крупных транспортных узлов.
Характерной чертой послевоенного времени стало падение нравственных ценностей, которое проявлялось в хулиганском поведении, безразличии к общественной морали, духовным традициям страны. Сотрудникам органов внутренних дел в послевоенные годы приходилось заново восстанавливать связи с общественностью, вновь создавать бригады содействия милиции, налаживать агентурную сеть. Исторический опыт деятельности бригад содействия милиции показал, что они являлись прогрессивной формой сотрудничества силовых структур с общественностью, хотя в ряде случаев на их работе негативно сказывалась кампанейщина и погоня за количественными показателями.
Особенностью исследуемого периода был голод 1946–1947 гг., охвативший практически всю страну и резко осложнивший криминогенную обстановку. Современники и исследователи отмечают, что «обезумевшие люди ради собственного спасения и своих близких шли на воровство, грабеж, убийство» [5]. Отделы БХСС особое внимание уделяли усилению охраны народного достояния, продовольствия, пресечению преступной деятельности расхитителей, спекулянтов, фальшивомонетчиков. Под специальным контролем находились заготовительные и снабженческие организации, предприятия пищевой промышленности и торговой сети. Органы милиции были обязаны систематически проверять состояние и сохранность зерна в хранилищах и на заготовительных пунктах, выявлять и пресекать хищения хлеба и хлебопродуктов [6]. Милиция проверяла состояние токов, готовность элеваторов, складов, крупорушек, пригодность транспортных средств к перевозке хлеба, обеспечивала его охрану.
Серьезные перемены в работе силовых структур произошли после передачи органов милиции в ведение МГБ СССР в октябре 1949 г. Главным образом эта мера преследовала цель еще большего ужесточения политического режима и усиления давления власти на общество. Все вопросы о работе МГБ СССР докладывались в Политбюро, а о работе МВД СССР – в Совет Министров СССР. Используя принятые ранее чрезвычайные законы, власти насаждали в органах МГБ и МВД в послевоенные годы произвол, санкционировали применение недопустимых методов расследования, фабрикации ложных обвинительных материалов. Апогеем репрессивно-карательной политики послевоенного времени стало создание Особого совещания при НКВД, организация в НКВД-УНКВД республик, краев и областей, подчиненных непосредственно центру, «троек», «двоек» и ускоренный и упрощенный порядок рассмотрения уголовных дел о контрреволюционных преступлениях.
В то же время, передача органов милиции в ведение МГБ СССР была вызвана необходимостью обеспечить более тесное взаимодействие органов безопасности и милиции в борьбе с преступностью, что соответствовало установке власти на стабилизацию общественно-политической ситуации в стране. Хорошо скоординированные действия милиции и органов ГБ позволяли пресекать посягательства на общественный порядок и государственную безопасность. Особую актуальность данная мера приобрела в условиях «холодной войны», когда спецслужбы ряда зарубежных стран в своей подрывной работе против СССР часто делали ставку на преступные элементы.
Литература
1. Правда. – 1945. – 17 сентября.
2. Ломовцев А.И. Средства массовой информации и их воздействие на массовое сознание в годы Великой Отечественной войны (на материалах Пензенской области). Дисс… канд. истор. наук. – Пенза, 2002.
3. История советской милиции. В 2-х тт. – М., 1975. – Т. 2.
4. Зубкова М.Ю. Послевоенное советское общество: политика и повседневность. – М., 2000.
5. Зима В.Ф. Послевоенное общество: голод и преступность (1946–1947 гг.) // Отечественная история. – 1995. – №5.
6. ГАРФ. – Ф. 5446. – Оп. 1. – Д. 286.

УДК 94
ББК 63.3(2)
Изменение уровня жизни населения кубанской станицы в условиях аграрных преобразований 1958–1964 гг.
Ф.С. Кандыба, соискатель кафедры истории Московского педагогического государственного 
университета, (495) 438-17-41
В статье рассматриваются изменения в социальной сфере кубанской станицы в условиях активизации аграрных преобразований периода хрущевской оттепели.
Ключевые слова: «оттепель», аграрные реформы, социальная политика, колхозы.
Changing the standard of living of the population of the Kuban Cossack village in agrarian reform 1958–1964 gg. 

Kandyba F.S. 
The article discusses the changes in the social sphere of the Kuban Cossack village in the intensifying agrarian reform period of the Khrushchev "thaw". 
Keywords: "thaw", agrarian reform, social policy, collective farms.

Н
ачало переменам, произошедшим в социальной сфере кубанского села в 1958–1964 гг., положил ряд постановлений краевых партийных и советских органов власти, принятых в предшествующий период. Они способствовали оздоровлению экономического и финансового положения колхозов и совхозов региона.
Так, в Краснодарском крае стало проводиться списание задолженности по обязательным поставкам с колхозных хозяйств, пострадавших от неблагоприятных климатических условий. Проблемы повышения уровня жизни колхозников затрагивались в работе очередной VIII Краснодарской краевой партконференции, проходившей 14–15 января 1956 года. На ней многие выступающие говорили о заметном росте доходов общественных хозяйств края [1]. Постановления последующих партийных конференций ставили задачу перед краевыми партийно-государственными организациями на основе дальнейшего роста производства повышать оплату труда колхозников, неукоснительно соблюдать в работе хозяйств принципы их материальной заинтересованности [2]. Конференции также обязывали партийные, советские и хозяйственные организации устранять недостатки в деле жилищного, культурно-бытового строительства, медицинского обслуживания, развития торговли в селах Кубани [2].
В соответствии с решениями пленумов ЦК КПСС и местных партийных организаций в колхозах региона получила развитие практика авансирования труда крестьян. Отмечалось, что большинство колхозов создало денежные и натуральные фонды и проводило авансирование крестьян в размере 30–60% от запланированной оплаты труда. Авансирование труда и далее успешно практиковалось в колхозах Краснодарского края, что позволило с 1955 г. некоторым хозяйствам края перейти с поквартального авансирования на ежемесячное. Так, если в 1955 г. на Кубани ежемесячное авансирование проводило всего 2% хозяйств, то в 1964 г. доля таких хозяйств составила 90% [3].
Наряду с образованием фондов авансирования важной мерой по развитию сельского хозяйства на Кубани стало создание в колхозах фондов социальной помощи, осуществлявших также и пенсионные выплаты престарелым колхозникам. Возможности создания таких фондов специально обсуждались партийными организациями Кубани. Так, вопрос введения пенсионного обеспечения в колхозах края был специально рассмотрен 10 ноября 1957 г. на бюро Краснодарского крайкома КПСС [4]. В результате проведенной работы фонды пенсионного обеспечения и социальной поддержки появились в 1957 г. в большинстве колхозов Краснодарского края. С течением времени расширялся круг лиц, пользующихся данной помощью. В течение 1958–1964 гг. в Краснодарском крае в 1,6 раза, с 138748 человек до 218130 человек, возросло число лиц, получавших натуральные и денежные выплаты из фонда помощи и пенсионного обеспечения [5].
Хотя в развитии сельского хозяйства Краснодарского края сохранялся ряд недостатков, повышение заготовительных и закупочных цен, расширение хозяйственной самостоятельности, поддержка ЛПХ, введение авансирования труда колхозников и другие меры не замедлили сказаться на росте трудовой активности крестьян, увеличении валового сбора сельхозпродукции, на доходах колхозов и колхозников.
По итогам 1958 г. валовой сбор основных сельскохозяйственных продуктов в колхозах Кубани вырос по сравнению с показателями 1952 г.: зерновых – в 2,5 раза, овощей и бахчевых – в 2 раза, мяса – в 1,4 раза, молока – в 2,8 раза. Рост производства сельхозпродукции и высокие закупочные и заготовительные цены заметно отразились на уровне доходов колхозов, которые увеличились в 1952–1958 гг. в колхозах Краснодарского края с 116 млн. руб. до 486 млн. руб., или в 4 раза. В Краснодарском крае также заметно выросла доля колхозов-миллионеров, получающих годовой доход от 2 до 5 млн. руб.: с 34,6% в 1952 г. до 91% в 1958 г. [6].
Рост денежных доходов, расширение кредитования, упорядочение финансовых отношений с государством и заготовительными организациями позволили колхозам увеличить денежные отчисления в фонды оплаты труда. В колхозах Кубани доля средств, распределяемых на оплату труда, в общих расходах хозяйств увеличилась в 1952–1958 гг. в 5,5 раза (с 28,3% до 37,8%) [6]. В результате заметно выросла стоимость трудодня и годовой заработок колхозника. Так, если в 1952 г. в Краснодарском крае трудоспособный колхозник в среднем получал по выработанным трудодням 628,1 руб., то к началу 1959 г. данный показатель вырос в 4 и 4,7 раза. Кроме того, к началу 1959 г. в среднем по выработанным трудодням колхозник получал в 3 раза больше картофеля, в 2 раза овощей и бахчевых, в небольших объемах стало выдаваться молоко.
Средний годовой доход трудоспособного колхозника в хозяйствах, распределявших доход по трудодням, в период 1958–1964 гг. существенно вырос. Мероприятия нового аграрного курса, направленные на развитие экономики общественных хозяйств и рост доходности колхозного производства способствовали появлению в Краснодарском крае экономически крепких хозяйств, где складывались объективные возможности для обеспечения крестьян в достаточном объеме деньгами и продуктами, а также необходимыми социально-бытовыми условиями. Например, в передовом колхозе имени Кирова Кореновского района Краснодарского края состояние экономики общественного хозяйства позволило крестьянам в течение 1958 г. добровольно уменьшить площадь ЛПХ до 25 соток, продать коров колхозу и получать молоко по низким ценам из общественного хозяйства [7]. В данном хозяйстве, как и многих других (колхоз «Маяк революции» Курганинского района, «Ленинский путь» Тихорецкого района, имени Калинина Гулькевичского района Краснодарского края), наряду с высокой оплатой труда на средства сельхозартелей возводились для колхозников жилые дома, детские сады и ясли, больничные учреждения, культурно-бытовые постройки [8].
Поступательное развитие сельского хозяйства Кубани, увеличение доходов колхозов, достигнутые в достаточно короткий исторический срок, вселяли определенный оптимизм и в органы местной власти [9]. Так, реорганизация МТС и передача техники колхозам в Краснодарском крае, первоначально рассчитанная не менее чем на 5 лет, была проведена в течение года. Уже к концу 1958 г. все колхозы Кубани выкупили технику у МТС общей стоимостью 510 млн. рублей. При этом в январе 1959 г. хозяйствами в Краснодарском крае было выплачено за технику 66% от ее полной стоимости [10]. Несмотря на столь масштабное мероприятие, повлекшее значительные финансовые затраты колхозов, партийные организации края в 1958–1959 гг. сочли возможным поставить перед колхозами задачу перехода на денежную оплату труда колхозников. В результате доля колхозов, применявших денежную оплату труда, неуклонно возрастала, составив в 1964 в Краснодарском крае 75%. Введение денежной оплаты труда, несомненно, способствовало повышению благосостояния колхозников. Это обусловливалось достаточно высокой стоимостью человеко-дня и, как следствие, ростом среднего годового денежного дохода трудоспособного колхозника, работающего в таком хозяйстве.
Таким образом, уровень благосостояния сельского населения Кубани в рассматриваемый период существенно вырос. Новые подходы в ведении сельского хозяйства, организации социальной сферы села, рост капиталовложений в аграрную отрасль края позволили существенно поднять уровень жизни колхозного крестьянства Кубани, и, хотя многие проблемы в данной области оставались не решенными, социально-бытовое положение кубанских крестьян в данный период существенно улучшилось.
Литература
1.	ЦДНИРО. – Ф. 9. – Оп. 1. – Д. 2001.
2.	ЦДНИКК. – Ф. 1774-А. – Оп. 4а. – Д. 1.
3.	ГАКК. – Ф. Р-1246. – Оп. 5. – Д. 8.
4.	ЦДНИКК. – Ф. 1774. – Оп. 5. – Д. 71.
5.	ГАКК. – Ф.Р-1246. – Оп. 5. – Д. 428; Оп. 7. – Д. 595.
6.	ГАКК. – Ф.Р-1246. – Оп. 4. – Д. 63; Оп. 5. – Д. 428.
7.	ГАКК. – Ф.Р-1246. – Оп. 4. – Д. 63, 191; Оп.5. – Д. 8, 428; Оп. 7. – Д. 595.
8.	Вербицкая О.М. Российское крестьянство: от Сталина к Хрущеву. Середина 40-х – начало 60-х годов. – M., 1992.
9.	ЦДНИКК. – Ф. 1774-А. – Оп. 8. – Д. 6.
10.	ЦДНИКК. – Ф. 1774-А. – Оп. 6. – Д. 10.

УДК 94
ББК 63.3(2)
Российский аграрный сектор в условиях свертывания экономической реформы 1965 г.
А.В. Коняшин, Институт технологии туризма, (495) 496-35-44
В статье исследуется поворотный момент в эволюции советского сельского хозяйства, связанный со свертыванием экономической реформы 1965 г. и сменой приоритетов аграрного развития на преимущественное укрепление материально-технической базы с изменением экономических условий хозяйствования.
Ключевые слова: аграрный сектор, агропромышленный комплекс, хозрасчет, колхоз.
RussiaN agricultural sector in terms of economic reform withholding in 1965
Konyashin A.V.
This article examines a turning point in the evolution of Soviet agriculture, associated with the liquidation of the economic reforms of 1965 and the change in the priorities of the agricultural development with changes in economic conditions of economic advantage to strengthen material-technical base. 
Keywords: the agricultural sector, agriculture, economic calculation, kolkhoz.

О
бращаясь к ситуации, сложившейся в российской деревне в середине 1960-х годов, следует подчеркнуть, что она в решающей степени определялась общим изменением внутриполитической ситуации в стране, связанным со сменой лидера. В данной связи обновленному «коллективному руководству» КПСС предстояло конкретизировать, уточнить основные направления аграрной реформы, перевести ранее намеченные частные направления курса на интенсификацию в плоскость практического решения. Наряду с этим следовало преодолеть очевидные ошибки и издержки прежней аграрной политики.
После мартовского (1965 г.) пленума ЦК КПСС государством предусматривался ряд шагов, направленных на либерализацию руководства аграрным сектором экономики. Однако воплотить их в полной мере не удалось.
Переломным в развитии российской деревни стал рубеж 60–70-х гг. С одной стороны, в годы восьмой пятилетки произошли позитивные перемены. Они справедливо связывались как с улучшением условий хозяйствования и материального стимулирования, так и с укреплением материально-технической базы. Однако одновременно выявились некоторые тенденции в аграрной политике, которые свидетельствовали о заметном отходе от решений мартовского пленума 1965 г. В частности, эти тенденции нашли отражение в материалах июльского пленума ЦК КПСС 1970 г. и XXIV съезда КПСС.
Постановка вопроса об очередных задачах в области сельского хозяйства, разработка нового пятилетнего плана требовали анализа опыта аграрных преобразований второй половины 60-х гг. Однако на июльском пленуме 1970 г. этот вопрос так и не был поставлен [1]. В свою очередь, на XXIV съезде КПСС даже в выступлении министра сельского хозяйства СССР В.В. Мацкевича было лишь бегло упомянуто о хозрасчетных принципах в сельском хозяйстве [2].
В целом «набор» основных направлений аграрной политики внешне остался прежним. Но если на мартовском пленуме 1965 г. особое внимание уделялось вопросам изменения экономических условий хзяйствования, то в начале 70-х гг. приоритет – явный, очевидный – отдавался укреплению материально-технической базы сельского хозяйства [3].
В 1970–1975 гг. было принято не менее 50-ти постановлений ЦК КПСС и Совета Министров СССР, посвященных проблемам укрепления материально-технической базы сельского хозяйства и отраслей АПК.
С чем была связана постановка вопроса о придании приортетного характера развитию материально-технической базы сельского хозяйства? С одной стороны, безусловно, с уровнем технической оснащенности сельского хозяйства, который не соответствовал современным потребностям развития данной отрасли. Однако в неменьшей степени она определялась стремлением упрочить регулирующее, «командное» значение государства. В частности, это весьма заметно проявилось в политике по отношению к совхозам.
Государство уже с начала 1970-х гг. стало проводить жесткую конфискационную политику в отношении сельскохозяйственных производителей, ликвидировало их только наметившуюся экономическую самостоятельность. В этом отношении показательна ситуация с полным хозяйственным расчетом в совхозах, введенным в 1967 г. и фактически прекращенным в 1975 г.
В хозяйственной практике начиная с 1970 г. центральные органы управления аграрным сектором стали игнорировать ряд важных положений постановления 1967 г. «О переводе совхозов и других государственных предприятий на полный хозяйственный расчет». Совхозы в 1971 г. были лишены возможности самостоятельно распоряжаться фондами экономического стимулирования. Для них стали утверждать наверху строго лимитированные общие объемы капитальных вложений, на финансирование которых централизованно направлялись средства названных фондов. Хозяйствам запрещалось осуществлять сверхплановые мероприятия по расширению производства, несмотря на наличие собственных средств и местных ресурсов. Госбанк СССР прекратил выдачу ссуд на сверхплановое строительство предприятий по переработке сельскохозяйственной продукции или реконструкцию ферм даже при условии быстрой окупаемости. Введенный с 1971 г. Госпланом СССР порядок планирования капитальных вложений, при котором централизованно утверждались объемы капитальных затрат, осуществляемых за счет фондов экономического стимулирования и кредитов Госбанка СССР, по существу исключил полный хозрасчет в совхозном производстве [4].
В соответствии с постановлением 1967 г. совхозы, переведенные на полный хозяйственный расчет, в промышленно-финансовых планах сами определяли свою прибыль, которая утверждалась Министерством совхозов СССР. Однако при рассмотрении таких планов Госплан СССР с первой половины 1970-х гг. стал ежегодно необоснованно увеличивать объем ожидаемой прибыли по хозрасчетным совхозам. Установленные таким образом директивные указания не выполнялись, что значительно ухудшало финансово-экономическое положение хозяйств. Хотя совхозы, переведенные на полный хозрасчет, имели право самостоятельно определять, куда направить свою прибыль, финансовые органы зачастую совершенно не считались с этим.
Таким образом, шаг за шагом, постепенно государство отходило от провозглашенного на мартовском (1965 г.) пленуме ЦК КПСС курса реформ, от идеи либерализации управления хозяйственной жизнью сельскохозяйственных предприятий, усиливало административные методы руководства их экономикой. Аналогичные тенденции наблюдались в социальной и других сферах жизни трудовых коллективов хозяйств [5]. Большинство государственных сельскохозяйственных предприятий испытывало острую нехватку жилья, детских дошкольных учреждений, столовых, клубов и других культурно-бытовых объектов. Между тем в этой ситуации основная ставка была сделана на ликвидацию «неперспективных» деревень. Так, в записке Новгородского обкома КПСС «О неотложных мерах дальнейшего развития сельского хозяйства Новгородской области» (январь 1970 г.) отмечалось, что в области имеется свыше 1600 сельских населенных пунктов, насчитывающих менее 10 дворов, что сильно затрудняет целесообразное использование трудовых ресурсов. В этой связи в документе содержалась просьба о выделении льготных долгосрочных кредитов и стройматериалов колхозникам и рабочим совхозов для переселения в крупные благоустроенные деревни и села [6].
Логическим итогом наметившегося поворота стало постановление 1974 г., которое предусматривало проведение в 1976–1980 гг. весьма масштабной программы социально-культурного, жилищного и бытового строительства, дальнейшую электрификацию села, строительство автомобильных дорог и телефонных станций, расширение сети СПТУ в российском Нечерноземье. Объемы социального строительства, намеченные постановлением, превышали соответствующие показатели предшествующих пятилетних планов. Одновременно общую социальную направленность постановления 1974 г. определила идея сселения «неперспективных деревень», по сути ставшего ключевым элементом аграрной политики в РСФСР.
Литература
1. Брежнев Л.И. Ленинским курсом. Речи и статьи. – Т. 3. – М., 1972.
2. Материалы XXIV съезда КПСС. Стеногр. отчет. – Т. 1. – М., 1972.
3. КПСС в резолюциях и решениях... – Т. 11.
4. Народное хозяйство СССР в 1975 г. – М., 1986.
5. Зинченко Т.П. Социальное обновление села и возрождение крестьянских ценностей // АПК: экономика, управление. – 1989. – № 3.
6. РГАНИ. Ф.5. – Оп. 62. – Д. 257.

УДК 94
ББК 63.3(2)
ЭВОЛЮЦИЯ КОНЦЕПТУАЛЬНЫХ ОСНОВ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ПОЛИТИКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ В СФЕРЕ ВОЕННО-ПАТРИОТИЧЕСКОГО ВОСПИТАНИЯ МОЛОДЕЖИ в 1990-Е ГГ.
В.А. Каверин, соискатель кафедры истории Московского педагогического государственного 
университета, (495) 438-17-41
В статье исследуются проблемы выработки новой модели патриотического воспитания и формирования личности подрастающего поколения российских граждан, их ориентации на соблюдение национальных интересов России.
Ключевые слова: молодежная политика, патриотическое воспитание, оборонно-массовая работа.
EVOLUTION OF CONCEPTUAL BASES STATE POLICY OF THE RUSSIAN FEDERATION IN SPHERE OF MILITARY-PATRIOTIC EDUCATION OF YOUTH IN 1990ies
Kaverin V.A.
This article investigates the problem of developing a new model of patriotic education and formation of the personality of the younger generation of Russia's citizens, their focus on compliance with the national interests of Russia. 
Keywords: youth policy, patriotic education, defense-mass work.

Н
а современном этапе Правительство Российской Федерации серьезно озабочено поиском новой модели патриотического воспитания и формирования личности подрастающего поколения российских граждан, их ориентации на соблюдение национальных интересов России и сохранение ее территориальной целостности. Без продуманной государственной политики в сфере подготовки молодежи к защите Отечества трудно представить успешное строительство правового государства и формирование гражданского общества в современной России. Особую актуальность избранной теме придает разработка национальной идеи России, которая невозможна без научного осмысления исторического опыта деятельности государственных органов по подготовке населения к защите Отечества. Эффективная оборонно-массовая и спортивная работа среди населения способствует укреплению социального и национального согласия в Российской Федерации, преодолению сепаратистских тенденций в ряде регионов страны, создает преграду для национального экстремизма и распространения откровенно антироссийских политических взглядов [1].
Общественно-политические преобразования 1990-х гг. разрушили создававшуюся десятилетиями систему подготовки населения к защите Родины, болезненно отразились на состоянии Вооруженных Сил и других силовых ведомств РФ, заметно снизили оборонный потенциал страны. Решающим фактором, повлиявшим на процесс подготовки молодежи к защите Родины в исследуемый период, являлась смена ориентиров в общественно-политическом развитии России, изменение международной обстановки и представлений о внешней угрозе стране, формирование нового социально-экономического уклада и последовавшие за ним перемены в социальной стратификации российского общества, в его культуре и духовной жизни. Расслоение по имущественному признаку вело к поляризации групп интересов населения, распространению в определенных общественных кругах пацифистских и космополитических настроений. Высокий динамизм данному процессу придала деятельность отдельных средств массовой информации, стремившихся девальвировать в сознании молодежи чувство любви к Родине, посеять в обществе чуждые российской ментальности ценности. В результате заметно снизился престиж военной службы, произошел упадок нравственных ценностей [2].
Массовая приватизация спортивных сооружений, имущества, оборудования, снаряжения и техники спортивных клубов привела к отчуждению общественного характера спорта. На смену массовому спортивному движению, характерному для советского времени, в начале 1990-х гг. пришла индивидуальная подготовка отдельных спортсменов, которая объективно не могла обеспечить высоких спортивных достижений.
Анализ вектора государственной политики Российской Федерации в первой половине 1990-х гг. показал, что она не только на практике, но даже на уровне программы не предполагала развития военно-патриотических обществ, молодежных спортивных организаций, поисковых общественных движений. Ориентируясь на включение Российской Федерации в мировые экономические процессы, новое политическое руководство 1990-х гг. с опасением и недоверием относилось к великодержавным настроениям и патриотическому потенциалу общества, накопленному в советский период. В среде реформаторов господствовали представления о том, что российский патриотизм, идея национального своеобразия России, ее особого места в системе мировых цивилизаций могут оказаться препятствием для включения страны в процессы глобализации. В данной связи в исследуемый период Россия сменила установку СССР на завоевание и удержание военно-стратегического и военно-технического превосходства над условным противником на установку выполнения лишь самых важных локальных задач, что не могло не сказаться на подготовке молодежи к службе в армии.
За годы реформ так и не был создан средний класс, который в любом обществе является главной социальной базой оборонно-массового и спортивного движения. Отсутствие последовательного политического курса в сфере оборонно-массовой и спортивной работы привело к временной дезориентации российской молодежи, часть которой оказалась под влиянием узко-националистической и экстремистской идеологии [3].
На рубеже 1990-х – 2000-х гг. в государстве и обществе стала набирать силу другая тенденция, вызванная осознанием на уровне высшего политического руководства необходимости активизации военно-патриотического и гражданского воспитания подрастающего поколения. В начале 2000-х гг. стало придаваться большое значение пропаганде среди населения военных знаний и основ гражданской обороны, подготовке для армии и флота пополнения, владеющего основами военного дела и военно-техническими специальностями, физической закалке и вовлечению широких народных масс в занятия военно-прикладными и военно-техническими видами спорта, массовому обучению граждан техническим профессиям, имеющим оборонное значение.
На рубеже 1990-х – 2000-х гг., стремясь преодолеть негативные последствия радикального реформирования страны, политическое руководство сформулировало новую задачу формирования национально ориентированного мировоззрения, патриотического сознания и высоких духовных потребностей молодежи. Однако, как показало исследование, далеко не всегда задача военно-патриотического воспитания решалась успешно. Сказывалось не только наследие недавних реформ, но и духовное разобщение общества, вставшего на путь рыночных преобразований.
Положение начало стабилизироваться только к концу 1990-х гг. Большую роль в этом сыграли такие документы, как Указы Президента РФ о Российской оборонной спортивно-технической организации, Федеральный закон РФ об общественных объединениях и другие нормативно-правовые акты [4].
Систему органов, занимающихся физической подготовкой граждан к защите Родины, составляли заинтересованные государственные органы управления, организации и ведомства (Государственный комитет РФ по физической культуре и спорту, Министерство образования и науки РФ, Министерство обороны, МВД, МЧС, ФСБ, Министерство здравоохранения и социальной защиты РФ). Это общественные спортивные организации, различные объединения, союзы, ассоциации, клубы. Всего в конце 1990-х – начале 2000-х гг. в стране насчитывалось 116 спортивных обществ Всероссийского масштаба и около 300 региональных и местных, объединяющих примерно 4,8 млн. членов [5]. Таким образом, к концу исследуемого периода наметилась активизация работы по подготовке российской молодежи к защите Отечества, о чем свидетельствует рост численности юношей, решивших посвятить свою жизнь военной службе и поступающих в высшие военно-учебные заведения, и подростков, обучающихся в кадетских корпусах.
Литература
1. Концепция военно-патриотического воспитания молодежи. Принята Координационным советом при Президенте РФ по воспитательной работе в Вооруженных Силах РФ, других воинских формированиях и органах 22 февраля 1998 г. – М., 1998.
2. Возвращение патриотов (О выступлениях российских деятелей на заседании «круглого стола» по проблемам патриотического воспитания молодежи) // Красная звезда. – 2005. – 25 февраля.
3. Концепция патриотического воспитания граждан Российской Федерации. Одобрена на заседании Правительственной комиссии по социальным вопросам военнослужащих, граждан, уволенных с военной службы, и членов их семей. Протокол № 2(12). – П. 4 от 21 мая 2003 г.
4. О деятельности Российской оборонной спортивно-технической организации. Указ Президента РФ № 1053 от 23 июля 1993 г. / Собрание актов Президента и Правительства РФ. – 1993. – № 31. – Ст. 2863; О Российской оборонной спортивно-технической организации. Указ Президента РФ №1845 от 9 сентября 1994 г. / Собрание актов Президента и Правительства РФ. – 1994. – № 20. – Ст. 2254; Об общественных объединениях: Федеральный закон РФ от 19 мая 1995 г. – № 82-ФЗ / Собрание законодательства РФ. 1995 г. – №21. – Ст. 1930.
5. Текущий архив Комитета по физической культуре и спорту Правительства Москвы. – Д. 33. – 2001 г.

УДК 94
ББК 63.3(2)
ТЕНДЕНЦИИ И ПРОТИВОРЕЧИЯ ВОЗРОЖДЕНИЯ РОССИЙСКОЙ СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИИ 
В 1988–2007 ГГ.
Р.Я. Эмануилов, соискатель кафедры истории Московского педагогического государственного 
университета, (495) 438-17-41
В статье освещены наиболее острые проблемы становления социал-демократии в условиях формирования российской многопартийности и основ гражданского общества в России.
Ключевые слова: российская социал-демократия, «Справедливая Россия», многопартийность, российский политический процесс.
TENDENCIES AND RENAISSANCE CONTRADICTIONS OF THE RUSSIAN SOCIAL DEMOCRACY (1988–2007)
Emanuilov R.Ya.
The article highlights the most urgent problems of formation of the Social-Democracy in the emerging multiparty system in Russia and the foundations of civil society in Russia.
Keywords: Russia's Social-Democratic Party, «Fair Russia», multiparty system, Russia's political process.

С
овременный опыт государственного строительства в Российской Федерации свидетельствует о том, что политический потенциал социал-демократического движения в стране окончательно не исчерпан. Наиболее ярко об этом свидетельствует заметно обострившийся за последние годы интерес к теории и практике социал-демократии и возросшая популярность социал-демократических идей среди новой политической элиты России.
Дополнительную актуальность социал-демократическим взглядам и подходам придает необходимость социальной защиты населения от отрицательных последствий рыночных реформ. Согласно своей базовой установке, социал-демократия предполагает уравнивание людей в их праве на достойную жизнь, способствует превращению государства из только правового в социальное. Важной предпосылкой развития социал-демократических идей в современной России является рост общественного благосостояния, который способствует появлению среднего класса – главной опоры социал-демократического движения.
Благоприятные условия для развития в России социал-демократии сложились на рубеже 1980–1990-х гг. В тот период общество остро нуждалось в реальной политической альтернативе существующему строю. Однако глубокие общественно-экономические противоречия и общегосударственный кризис переходного времени помешали социал-демократическим партиям и движениям стать влиятельной силой в политической жизни страны. К весне 1990 г. возникла достаточно крупная социал-демократическая партия России (СДПР), основатели которой отвергали марксизм и ориентировались на западную модель развития. В 1991 г. появилась социалистическая партия трудящихся (СПТ), представлявшая собой небольшой осколок компартии Советского Союза. Вместе СДПР и СПТ имели двух депутатов в Госдуме (1993–1995 гг.), что оказалось их максимальным успехом на выборах. Из-за несогласованных действий ни одна социал-демократическая партия так и не сумела преодолеть порог на выборах в Думу [1].
В период реформ 1990-х гг. социал-демократические партии являлись серьезной политической альтернативой как официальной власти, так и лево-коммунистической и либеральной оппозиции. В этом, по мнению их лидеров, состояло стратегическое предназначение социал-демократии в новейшей истории России, уставшей от политических противостояний и нетерпимости. После неудачи с попыткой реализации политики «третьего пути» на выборах 1996 г. активно обсуждалась идея объединения социал-демократических сил.
В 1990-е гг. социал-демократия, имея в принципе продемократическую и прорыночную политическую ориентацию, оказалась в значительно более трудной ситуации, нежели леворадикальные партии России. Лидеры движения не могли достаточно убедительно выступать в качестве оппозиционной силы, но и не могли полностью идентифицировать себя с властью. Данную дилемму четко сформулировал член политического комитета СДПР В. Кардаильский: «Западные социал-демократические партии старались сделать капитализм более социальным, а мы должны сделать социализм более капиталистическим» [2].
В тяжелых условиях 1990-х гг. шла активная разработка экономических основ социал-демократической программы. Сама по себе экономическая платформа социал-демократии вступила в противоречие с жесткой логикой рыночных реформ, ориентированных на скорейшее имущественное расслоение постсоветского общества. В период массового передела собственности оказались забыты социал-демократические идеи соединения человека с результатами его труда. Неслучайно в 1990-е гг. сторонники социал-демократических взглядов стремились дистанцироваться от либерализма, который на практике обернулся политикой «шоковой терапии», остановкой работы тысяч отечественных предприятий, приватизацией общенародного достояния, массовой безработицей. Теоретики социал-демократии постарались дать новое прочтение социализма, нарисовать модель общества, отвечающего, с одной стороны, основным критериям социалистичности, с другой – потребностям времени и грядущей постиндустриальной эпохи. Подчеркивался приоритет развития производительных сил общества, информационных и других новейших технологий, забота государства о постоянном росте производительности труда на основе многообразия форм собственности. Лозунгом социал-демократии стало самоуправление, социальная справедливость, уважение к свободам и правам человека, политический, культурный и идейный плюрализм, творческое развитие теории общественного развития и социализма и т.д.
Крайне актуальным в 1990-е гг. оставался вопрос о социальной базе социал-демократии, который традиционно рассматривался в русле дискуссий о социальной природе и структуре российского общества. Признавая глубокую имущественную дифференциацию российской общества как следствие рыночных реформ, лидеры движения считали, что базой социал-демократии может и должен стать вообще весь класс наемных работников. Ставка делалась на людей со средним и высшим образованием, не имевших соответствующего материального обеспечения. Главной задачей социал-демократических сил признавалась консолидация тех слоев общества, которые не принимали политику «дикой капитализации» России, приведшей к обнищанию миллионов людей. Главной опорой социал-демократии в России признавались экономически активные слои населения, состоящие из самодостаточных людей, огражденных от государства собственностью, квалификацией, правом [3].
Признавая асоциальный характер реформ 1990-х гг., социал-демократы призывали гуманизировать государственную политику современной России. Наиболее серьезной инициативой в данном направлении являлось создание в марте 2000 г. Российской объединенной социал-демократической партии (РОСДП), предпринятое М.С. Горбачевым. Партия позиционировала себя в качестве реальной альтернативы левой оппозиции и действующей власти [4]. Она предложила стратегию «третьего пути», отличного от «коммунистического утопизма» и «неолиберального фундаментализма» – лозунг, популярный в то время среди ряда западноевропейских социал-демократов [5]. Программа РОСДП ориентировалась на наиболее активные слои общества, которые в перспективе могли стать опорой социал-демократического движения (преподаватели, врачи, малый и средний бизнес, государственные чиновники среднего звена).
Вполне закономерно, что по мере преодоления трудностей переходного периода в России власть стремилась использовать высокий потенциал социал-демократической платформы как наиболее удачной с точки зрения стабилизации общественного развития. Во многом это связано с тем, что в начале 2000-х гг. у кремлевских лидеров нового поколения появились серьезные ресурсы для проведения современной социал-демократической политики. Наиболее яркой инициативой в данном ключе являлось создание и активизация деятельности «Справедливой России», претендовавшей на особое место в политическом спектре страны. За последние годы сформировались основные необходимые условия для утверждения в России зрелой социал-демократической платформы.
Литература
1.	Студеникин Н.В. Социал-демократические партийные проекты в современной России // Вестник МГУ. Политические науки, 2002.
2.	Свободная мысль. – 2001. – № 10.
3.	Зеленый И. Левый поворот в посткоммунистической политике России. – М., 1997.
4.	Социал-демократ. – 2001. – 2 ноября.
5.	Независимая газета. – 2001. – 10 июля.

УДК 94
ББК 63.3(2)
Противоречия налоговой политики Российской Федерации в условиях рыночных реформ 1991–1999 гг.
И.Ю. Чаев, директор Колледжа современного управления, (495) 676-98-07
Автором воссоздается общая картина эволюции российской налоговой политики в условиях рыночных реформ 1990-х годов, осуществляется анализ наиболее проблемных моментов ее развития.
Ключевые слова: налоги, налоговая политика, финансовая система, налоговый федерализм.
CONTRADICTIONS OF THE TAX POLICY OF THE RUSSIAN FEDERATION IN THE CONDITIONS OF MARKET REFORMS (1991–1999)
Chaev I.Yu.
The author recreates an overall picture of evolution of the Russian tax policy in the conditions of market reforms of 1990-ies, the analysis most problem points of its development is carried out.
Keywords: taxes, tax policy, financial system, tax federalism.

О
бращаясь к истории российских реформ постсоветского времени, в частности, необходимо отметить, что с конца 1980-х годов в стране все более популярными становятся требования совершенствования налоговой системы с подведением под нее фундамента закона. Окончательно данные настроения утверждаются с принятием курса на создание рыночной экономики. В данной связи ни у кого не вызывало сомнений, что взаимоотношения между властью и экономикой в условиях рыночных отношений должны строиться только на правовой основе.
Первым шагом в организации деятельности налоговых органов на этом этапе явилось постановление Совета Министров СССР от 24 января 1990 г. № 76 «О государственной налоговой службе». Безусловным шагом вперед можно считать и принятие в апреле 1990 г. закона «О подоходном налоге с граждан СССР, иностранных граждан и лиц без гражданства», в июне 1990 г. – закона СССР «О налогах с предприятий, объединений и организаций», а 1 декабря 1990 г. – закона РСФСР о его применении на территории России. Отмеченные законы положили начало процессу формирования новой налоговой системы российского государства.
И все же, с 1991 г. налоговая система в России стала создаваться практически заново. Отечественный опыт функционирования такой системы в рыночных условиях был весьма невелик. В индустриально развитых странах существовал огромный, причем теоретически осмысленный и обобщенный опыт взимания и использования налогов. Но он мог быть использован лишь с учетом специфики экономических, социальных и политических условий современной России. В силу этого можно утверждать, что налоговая система в России формировалась методом «проб и ошибок», под сильным давлением текущих и весьма неблагоприятных обстоятельств. На первый план при этом вышла задача спасения бюджета, достижения хотя бы примерной сбалансированности финансового положения государства.
Наиболее значительным событием начального этапа реформ стало принятие 27 декабря 1991 года Закона «Об основах налоговой системы в Российской Федерации» [1], который начал действовать в 1992 году, и в котором были отражены основные принципы налогообложения. В частности, Федеральные налоги (в том числе размеры их ставок, объекты налогообложения, плательщики налогов) и порядок их зачисления в бюджет или во внебюджетные фонды устанавливались законодательными актами РФ и взимались на всей территории страны. Региональные налоги также устанавливались законодательными актами РФ и взимались на всей территории. При этом конкретные ставки по этим налогам определялись законами республик РФ или решениями органов государственной власти краев и областей. Из местных налогов общеобязательными являлись только три: налог на имущество физических лиц, земельный налог и регистрационный сбор с физических лиц, занимающихся предпринимательской деятельностью. Конкретные ставки этих налогов, взимаемых на всей территории РФ, определялись законодательными актами республик в составе РФ и решениями органов государственной власти административно-территориальных образований. Все прочие местные налоги могли устанавливаться решениями районных и городских органов государственной власти, сборы по ним зачислялись в местные бюджеты.
В соответствии с идеями налогового федерализма в последующем были установлены минимальные значения долей из поступлений от налогов в бюджеты разных уровней. Эти доли должны были ежегодно устанавливаться в федеральном бюджете, но они не должны были быть ниже минимальных официально установленных [2].
Наряду с законом «Об основах налоговой системы в Российской Федерации», важное значение имели также принятые в 1991 году законы «О налоге на прибыль предприятий и организаций», «О налоге на добавленную стоимость», «О подоходном налоге с физических лиц». Следует в полной мере согласиться с исследователями, которые считают, что именно «с введением этих системообразующих налогов были заложены основы современной налоговой системы» [3]. Веховое значение для российской налоговой системы имело принятие в декабре 1992 года закона, вводившего фундаментальный налог рыночных экономик – налог на добавленную стоимость, ставка которого первоначально составила 28%.
В дальнейшем Указами Президента 1993 г. [4] был осуществлен переход от принципа единства налоговой политики к налоговой децентрализации. В дополнение к налогам, установленным федеральным законодательством, органы власти субъектов Федерации и местные органы власти получили право устанавливать и вводить в действие любые налоги без ограничения их размера. Это решение принималось из самых хороших побуждений, а именно – в интересах развития бюджетно-налогового федерализма, но, на наш взгляд, нанесло серьезный удар по всей налоговой системе. Последствия Указа можно проиллюстрировать хотя бы тем, что к 1998 году в различных регионах существовало уже более ста налогов, введенных региональными и местными органами власти.
В то же время налоговая система России была чересчур отягчена разнообразием федеральных налогов. По признанию заместителя министра финансов С. Шаталова, общее количество налогов в России Минфин просто не знал [5]. По их подсчетам, общее количество налогов составляло примерно 160–180, что для цивилизованного государства являлось чрезмерным.
Основные положения налогового законодательства и налоговой системы вызывали острую критику, по сути дела, с самого начала его формирования. Руководитель государственной налоговой службы России В. Гусев в феврале 1994 г. справедливо подметил: «В стране нет на сегодня другого такого экономического института, который подвергался бы столь резкой критике и был бы предметом столь жаркой дискуссии, как налоговая система» [6]. Смысл многочисленных критических замечаний в адрес налоговой политики выражен в словах Е. Строева: «... Налоговая система в России фактически не работает. Экстренные силовые действия по латанию бюджетных дыр не имеют ничего общего с нормативной налоговой политикой. Необходимо вывести налоговую политику из режима «чрезвычайщины», создать условия для нормальной работы честным налогоплательщикам и взять под налоговый контроль финансы «теневой» экономики» [7].
Это обусловило кризисное состояние всей российской налоговой системы к 1998 году. Тем не менее Налоговый кодекс РФ (часть первая), принятый в 1998 г., закрепил сложившуюся в России налоговую систему.
В данной связи в целом можно согласиться с идеологами налоговой системы России 90-х годов, что по общей структуре, принципам построения и перечню обязательных налоговых платежей она, в основном, стала соответствовать общепринятым в рыночной экономике системам налогообложения [8].Однако по сути она так и не избавилась от порока, присущего многим тоталитарным государствам. Он заключался в том, что процесс сбора средств осуществлялся в основном снизу вверх, а распределение их проводилось сверху вниз.
Литература
1. Закон РСФСР от 27 декабря 1991 г. № 2118-1 «Об основах налоговой системы в Российской Федерации» // Ведомости Съезда народных депутатов РФ и Верховного Совета РФ. – 1991. – № 15.
2. Указ Президента Российской Федерации от 8 мая 1996 г. № 685 «Об основных направлениях налоговой реформы в Российской Федерации и мерах по укреплению налоговой и платежной дисциплины» // Российская газета. – 1996. – 23 мая.
3. История налоговой политики России: конец XIX, XX и начало XXI столетия / Отв. ред. И.В. Караваева. – М., 2008.
4. Собрание актов Президента и Правительства РФ. – 1993. – № 52; Собрание актов Президента и Правительства РФ. – 1994. – № 1.
5. Дайджест-Финансы. – 1997. – № 1.
6. Промышленный вестник. – 1994. – № 2.
7. Финансово-кредитная система и налоговая политика в России. Круглый стол Совета Федерации. Вып. 4. – М., 1996.
8. Пансков В.Г. Действующая налоговая система России – фундамент экономической стабилизации // Налоговый вестник. – 1996. – № 2.

УДК 94
ББК 63.3(2)
Олигархический капитал и становление политической системы Российской Федерации (1993–1999 гг.)
К.В. Хлебцевич, Институт технологии туризма, (495) 496-35-44
В статье исследован феномен политической активности крупного российского капитала на начальном этапе становления новой политической системы Российской Федерации.
Ключевые слова: олигархия, конституционный строй, политическая система Российской Федерации, лоббизм.
The oligarchical capital and formation of political system of the Russian Federation (1993–1999)
Hlebtsevich K.V.
The article explored the phenomenon of political activity of Russia's largest capital at an early stage of formation of a new political system of Russia.
Keywords: oligarchy, constitutional system, political system of Russia, lobbying.

О
бращаясь к истокам формирования политической системы современной России, следует признать, что ее становление в немалой степени определялось спецификой взаимоотношений российской власти и крупного бизнеса. Связывая начальный этап данного процесса с принятием Конституции РФ 1993 года, следует учесть специфику ситуации, сложившейся в Российской Федерации к началу 1994 года.
С распадом Советского Союза общественно-политическая и социально-экономическая ситуация в Российской Федерации в 1992–1993 гг. изменялась стремительно. Прежде всего, в стране развернулись радикальные рыночные реформы, шло быстрое формирование предпринимательского сектора. Между тем в условиях, когда фактически произошло оформление нового суверенного государства, система государственной власти по сути осталась прежней. В данной ситуации объективно существовала потребность в более четком и ясном определении статуса различных органов государственной власти и управления, порядка их взаимодействия и взаимоотношений. Кризис советской политической системы в конечном счете привел к ее неизбежному краху. Причем данный процесс развивался не в конституционно-правовом поле, а, напротив, в полной мере определялся деградацией бывших структур, в конечном счете завершившейся серьезным политическим конфликтом осени 1993 г.
С победой радикальных реформаторов к началу рассматриваемого периода российский политический процесс получил большую определенность, позволил осуществить системную конституционную реформу, определившую характер политического строя России как президентской республики. В данной связи заметим, что это было воспринято позитивно далеко не всеми силами. Примечательно, что одним из наиболее последовательных и жестких противников принятия президентского варианта Конституции вместе с коммунистами стала Демократическая партия России. Ее критика проекта конституционной реформы основывалась прежде всего на том, что она предоставляла неограниченные полномочия президенту и исполнительной власти в целом, практически устраняя в качестве противовеса им представительную власть. В целом конфликт приобрел такую остроту, что верховная власть даже пригрозила исключить ДПР из избирательной кампании 1993 г. Тем не менее позиция партии довольно адекватно отражала политические реалии. В принципе, данные трактовки были признаны небезосновательными и юристами [1].
В данной ситуации высшая исполнительная власть, все более теряя популярность в широких слоях населения, во-первых, в связи с «расстрелом Белого дома», а затем – в связи с небывалым углублением экономического кризиса в стране, нуждалась в серьезных союзниках. Объективно, наиболее надежным ее партнером стал крупный капитал, уже ощутивший плоды «ваучерной приватизации». Неслучайно он самым активным образом поддержал исполнительную власть в конфликте 1993 г. Заметим, что именно представители крупных бизнес-структур получили также и основные плоды победы 1993 г., оказавшись в авангарде того раздела «общенародной» собственности, который приобрел по-настоящему грандиозный размах именно с этого времени.
Основное содержание нового этапа развития российской приватизации, связанного с залоговыми аукционами и приватизационными конкурсами, стало логическим завершением кризиса 1993 г. – наградой крупному бизнесу за поддержку в 1993 г. Именно они, по мнению А. Мухина, явились «формирующими и мобилизующими» для будущих «олигархов», заложив основу их будущих «империй». Кроме того, по мнению аналитика, на них «обкатывались» и «новые технологии воздействия на власть», а сами крупные предприниматели перешли в категорию «протоолигархов» [2] (или, по выражению Бориса Березовского, в «семибанкирщину», получившую это название по количеству бизнесменов, осуществлявших в 1996 г. контроль более чем над половиной российской экономики).
Максимально усилившись, бизнес-элита не могла остаться лишь инструментом экономической политики. Она обнаружила стремление определять политику государства. При этом выявились различные группы интересов, показавшие ее неоднородность и определившие разные способы воздействия на власть. С одной стороны, это нашло отражение в доминировании в правительстве мощной группы старых хозяйственников и проникновении во властные структуры значительного числа своего рода «бизнес-чиновников». С другой стороны, все большее значение стали приобретать различные формы внешнего воздействия на власть через формировавшиеся институты демократического государства (СМИ, политические партии и т.д.).
Дальнейшее течение российского политического процесса было связано с парламентскими (1995 г.) и президентскими (1996 г.) выборами, которые стали первой проверкой надежности складывавшейся президентской республики. В целом они подтвердили несомненный приоритет исполнительной власти, сумевшей не только провести необходимые персональные кадровые решения, но и осуществить дополнительную корректировку политической модели, фактически лишившую реальной самостоятельной политической роли Совет Федерации ФС РФ, в связи с переходом от выборов его членов к практике назначенчества.
Одновременно в ходе отмеченных избирательных кампаний произошло резкое усиление политической роли крупного капитала, уже в ходе их проведения сумевшего получить от власти колоссальные дивиденды – первоначально в виде решений о государственной поддержке формируемых финансово-промышленных групп, а затем в виде залоговых аукционов.
В июне 1995 г. состоялась встреча Б.Н. Ельцина с руководителями ряда финансовых групп, а уже 30 ноября 1995 г. Президент подписал Федеральный закон «О финансово-промышленных группах», принятый Федеральным Собранием России. Всего в 1995 г. образовалась 21 группа, в которых участвовало более 450 предприятий [3].
Фактически, как верно заметил М. Делягин, данные корпорации стали выполнять роль той «государственной скрепы», которая компенсировала угрозу распада властной вертикали [4]. При этом в проведении указанной линии сторонники «государственной линии» опирались на мощнейший финансово-экономический альянс крупных государственных структур, включавший Центральный и Сберегательный банки Российской Федерации, Внешторгбанк (ВТБ) и Внешэкономбанк (ВЭБ), контролирующуюся Центральным банком систему бывших советских заграничных банков, а также ряд других финансовых и промышленных структур. Некоторые из исследователей именовали этот альянс не иначе как «сверхкоалицией» [5].
Центральным пунктом взаимодействия власти и бизнеса стали различного рода исполнительные структуры, превратившиеся в объект борьбы между бизнес-группами, в основном преследовавшими личные и групповые интересы. Главным при этом было получение привилегированного положения, что, собственно, и достигалось созданием ФПГ, «уполномоченного банка» и пр. В то же время общественное мнение последовательно дезорганизовывалось внедрением в него мифа о борьбе в руководстве страны по вопросу определения «курса реформ». Парадоксально, но в основном она изображалась аналитиками и СМИ как столкновение старого и нового, причем первоначально нередко трактовалась как борьба «линий Черномырдина и Чубайса». При этом Чубайс и возглавлявшаяся им «команда молодых реформаторов», вплоть до ухода из правительства осенью 1997 г., выступали сторонниками самого радикального варианта реформ, вплоть до полного отстранения государства от участия в регулировании экономики.
Между тем, максимально объединяясь с исполнительной властью, представители финансовой олигархии не просто максимально сблизились с нею, но и стали олицетворять собой настоящую власть в России.
Литература
1. Конституция Российской Федерации: Проблемный комментарий // Отв. ред. В.А. Четвернин. – М., 1997.
2. Мухин А.А. Бизнес-элита и государственная власть; кто владеет Россией на рубеже веков. – М., 2001.
3. Финансово-промышленные группы в России: состояние, перспективы, нормативно-методическое обеспечение. – М., 1996.
4. Делягин М.Г. Олигархиада // Совершенно секретно. – 2001. – № 4.
5. Черников Г.П., Черникова Д.А. Кто владеет Россией? – М., 1998.

УДК 94
ББК 63.3(2)
ИСТОРИЧЕСКИЙ ОПЫТ И УРОКИ БОРЬБЫ ОРГАНОВ ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ С МЕЖДУНАРОДНЫМ ТЕРРОРИЗМОМ (1992–2003 ГГ.)
М.З. Холамханов, соискатель кафедры истории Московского педагогического государственного университета, (495) 438-17-41
В статье на материалах Северного Кавказа рассматриваются вопросы борьбы с международным терроризмом, их значение для обеспечения национальной безопасности Российской Федерации на рубеже ХХ–XXI вв.
Ключевые слова: международный терроризм, экстремизм в Российской Федерации, антитеррористические структуры.
HISTORICAL EXPERIENCE AND LESSONS OF STRUGGLE OF THE AGENCIES OF STATE SECURITY OF THE RUSSIAN FEDERATION WITH THE INTERNATIONAL TERRORISM (1992–2003)
Holamhanov M.Z.
On the materials of the North Caucasus questions of struggle against  international terrorism, and their importance for ensuring national security of Russia at the turn of the XX–XXI centuries are considered in article.
Keywords: international terrorism, extremism in Russia, antiterrorist structures.

З
адачи сохранения территориальной целостности и безопасности Российской Федерации требуют включения отечественных спецслужб в созданную на современном этапе транснациональную систему противодействия международному терроризму. Опыт и уроки борьбы с международным терроризмом чрезвычайно важны сегодня с точки зрения обеспечения национальной безопасности России. В комплексном научном анализе нуждается характер новых угроз безопасности Российской Федерации на рубеже ХХ–XXI вв., идейные основы международного терроризма, деятельность отечественных и зарубежных контртеррористических структур, причины зарождения и развития религиозного экстремизма в России, международные оценки контртеррористической политики России.
В условиях переходного времени 1990-х гг. возможности Российской Федерации по обеспечению национальной безопасности были значительно ослаблены снижением экономического и военного потенциала, обострением межнациональных противоречий, резкой социальной поляризацией и другими факторами, которые в комплексе привели к потере страной статуса сверхдержавы. В результате значительно активизировались действия международных центров силы, стремившихся расширить сферы своего геополитического влияния, используя внутренние противоречия в России. Например, финансовая и военная помощь экстремистских сил ряда мусульманских стран послужила базой для двух гражданских войн в Чечне, катализатором национализма на Кавказе в целом.
В переходный период 1990-х гг. сложились благоприятные условия для активизации экстремистской деятельности на территории Российской Федерации. Это общий кризис государственной власти, утрата единой идеологии, изменение общественных отношений, отсутствие стабильности, проявления национализма и сепаратизма, разгул преступности. Вакуум легитимной политической власти, образовавшийся в некоторых регионах страны в переходный период (например, в Чечне), способствовал созданию там своеобразных «террористических анклавов».
Изменение военно-политической ситуации в стране и мире потребовало от российского руководства перестройки деятельности силовых структур, противостоявших международному терроризму. По мнению бывшего первого заместителя председателя КГБ СССР Ф.Д. Бобкова, «терроризм растет параллельно с развитием мировой цивилизации, если даже не опережает его» [1]. В данных условиях объективная необходимость противодействия террористической угрозе привела к созданию соответствующих подразделений органов госбезопасности Российской Федерации. В ноябре 1991 г. по распоряжению вице-президента России А.В. Руцкого был создан Оперативный штаб по кризисной ситуации в Чечено-Ингушской Республике. Отправка в Чечено-Ингушетию войск с целью разоружения местного населения и наведения порядка привела к обратному результату – сплочению чеченского народа и поспешному избранию президентом республики Д. Дудаева. Военно-политический переворот в Чечне поддержали Ассамблея горских народов Кавказа, а также зарубежные чечено-ингушские общества (например, общество «Вайнах» в США). При политической поддержке мирового сообщества руководство Д. Дудаева осенью 1991 г. провело широкую раздачу оружия населению. Из ИТУ республики были освобождены заключенные, что дополнительно дестабилизировало ситуацию в регионе.
Непродуманные действия российского руководства привели к ухудшению криминогенной обстановки в Чечне, участились случаи нападения на российские воинские части в республике с целью захвата оружия. На территории Чеченской Республики систематически совершались похищения людей, нарушались права человека, происходила дискриминация некоренного населения. За три года правления режима Дудаева (1992–1994 гг.) было убито и пропало без вести более 10 тысяч человек, большей частью русских [2]. По мнению Комиссии депутатов Государственной Думы под руководством С.С. Говорухина, причина всплеска массового терроризма заключалась в игнорировании Федеральными властями национального сепаратизма, мощно заявившего о себе еще в конце 1980-х гг. [3].
В условиях роста напряженности на Северном Кавказе в рамках Федеральной Службы Безопасности Российской Федерации сформировалось Управление по борьбе с терроризмом (УБТ). Летом 1995 г. указом Президента РФ на базе УБТ был образован Антитеррористический центр (АТЦ) ФСБ России, который возглавил генерал-полковник В.М. Зорин. В разгар первой Чеченской кампании в состав АТЦ на правах управлений были возвращены спецподразделения «Альфа» и «Вымпел». В 1998–1999 гг. в структурах ФСБ эффективно действовало Управление конституционной безопасности (УКБ). При очередном реформировании в 1999 г. АТЦ вошел в состав Департамента ФСБ по борьбе с терроризмом (с августа 2000 г. – Департамент по защите конституционного строя и борьбе с терроризмом – ДЗКСБТ, 2-й Департамент ФСБ).
Особое внимание деятельности антитеррористических структур стало уделяться в конце 1990-х гг., когда лидеры боевиков перешли к тактике взрывов жилых домов. В сентябре 1999 г. сразу в нескольких городах России, (Буйнакске, Москве и Волгодонске) прогремели взрывы, в результате которых погибло 308 человек. В октябре 2002 г. во время вооруженного захвата здания ДК на Дубровке погибли 129 заложников, но в ходе освободительной операции удалось спасти более 700 человек [4].
Рост террористической угрозы потребовал реорганизации структуры антитеррора. Организационную основу новой системы составила общенациональная управленческая вертикаль, включавшая в себя Национальный антитеррористический комитет, Федеральный оперативный штаб, оперативные штабы в субъектах Российской Федерации. К антитеррористической деятельности были также подключены Вооруженные Силы Российской Федерации [5].
Образование Национального антитеррористического комитета положило начало формированию принципиально новой структуры противодействия терроризму, наиболее адекватно отвечающей на вызовы времени. Усилия государственных и общественных организаций были сконцентрированы на решении триединой задачи: предупреждении, пресечении и ликвидации последствий террористических акций. Аппарат Комитета должен был подчиняться непосредственно Директору ФСБ России. Таким образом, в изменившихся условиях оперативной обстановки внутри страны и на международной арене заметно возросла роль силовых структур и соответствующих подразделений, обеспечивавших безопасность Российской Федерации.
Литература
1. Бобков Ф.Д. Как боролся с террором КГБ СССР // Российский кто есть кто. – М., 2005. – № 1.
2. Российская газета. – 1994. – 14 декабря.
3. Комиссия Говорухина. Кто развязал кровавый конфликт в Чечне. Правда, которую не хотят знать. Свидетельства, заключения, документы, собранные Комиссией под председательством С.С. Говорухина / Сост. Анищенко Г. Василевская А. и др. – М., 1995.
4. Журнал российской внутренней и внешней политики. – 2004. – Т. 8. – № 3.
5. Указ Президента Российской Федерации от 15 февраля 2006 года № 116 «О мерах по противодействию терроризму».

УДК 94
ББК 63.3(2)
ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКОЕ ПОЛОЖЕНИЕ РУССКОЙ ДИАСПОРЫ В СТРАНАХ ПРИБАЛТИКИ (1992–2003 ГГ.)
Р.В. Нуркаев, соискатель кафедры истории Бирского государственного педагогического 
университета, (34784) 4-04-56
Автором исследуется крайне острая и политически злободневная проблема защиты русского населения Прибалтики от политики дискриминации, проводимой в его отношении властями прибалтийских государственных новообразований.
Ключевые слова: русская диаспора, русский вопрос, дискриминация русских меньшинств, национализм.
POLITICAL POSITION OF RUSSIAN DIASPORA IN THE COUNTRIES OF BALTIC (1992–2003)
Nurkaev R.V.
The author investigates the sharpest and politically topical problem of protecting of Russian population of the Baltic from the policy of discrimination carried out against him by the authorities of the Baltic state neoplasms. 
Keywords: Russian diaspora, Russian issue, discrimination against the Russian minority, nationalism.

П
оложение русской диаспоры в странах СНГ и Прибалтики является важным фактором развития межгосударственных отношений Российской Федерации с ближайшими соседями. Опора на соотечественников из республик бывшего СССР способствует расширению геополитического влияния и укреплению государственности России. На современном этапе русская диаспора за рубежом должна рассматриваться как важный демографический, интеллектуальный и социокультурный ресурс, способный не только повысить эффективность внешней политики и экономических связей с зарубежными государствами, но и содействовать решению внутренних проблем современной России. В этой связи особую значимость и актуальность приобрело объективное научное исследование организационного, финансово-экономического и общественно-политического потенциала русской диаспоры на постсоветском пространстве, особенно в таком проблемном регионе, как Прибалтика.
Распад СССР, в результате которого за пределами России оказались миллионы наших соотечественников, с новой остротой поставил «русский вопрос». Перед органами власти Российской Федерации встала важная и перспективная задача отстаивания интересов россиян, чьи права, честь и достоинство были ущемлены в ходе стремительной суверенизации бывших советских республик. Дискриминация русских в странах ближнего зарубежья стала непременным атрибутом национального самоутверждения на постсоветском пространстве, особенно в прибалтийских странах. Постановка «русского вопроса» на территории бывших советских республик была связана с объективным противоречием между недавним статусом русских, выполнявших государствообразующуюю функцию в СССР, и их новым положением этнического, зачастую дискриминируемого меньшинства в новых независимых государствах [1].
В 1990-е гг. низкий социально-политический статус русских в Прибалтийских республиках, явно не соответствовавший реальному уровню их образования и культуры, был связан не только с политикой этнической дискриминации наших соотечественников со стороны националистически ориентированных лидеров прибалтийских стран, но и с отсутствием последовательной стратегии правительства РФ по защите прав, чести и достоинства русских граждан. Социальный статус русских в каждом из государств, образованных на постсоветском пространстве, определялся спецификой местного политического режима и характером отношений с Россией. Формирование новой гражданской идентичности русского населения в прибалтийских странах осложнялось стремлением их лидеров интегрироваться в европейское сообщество, что предполагало сознательное и во многом показательное дистанцирование от России. В ряде случаев притеснение и даже открытая дискриминация русских была связана с опасением местных органов власти, стремившихся не допустить роста влияния русской диаспоры, обладавшей огромным демографическим потенциалом и относительно высоким уровнем социального и культурного развития. Русские страдали от бытового национализма и правовой незащищенности [2].
Развитие антироссийских настроений в Прибалтике в начале 1990-х гг. не только наложило глубокий отпечаток на поведенческую линию русского населения, но и снизило его способность к адаптации и интеграции в общественно-политическую и экономическую жизнь стран проживания. Антироссийский политический курс ряда прибалтийских стран обусловил активизацию местных русских общественных организаций, ориентированных на отстаивание прав русскоязычного населения. Нет сомнений, что высокая общественно-политическая активность наших соотечественников была связана с сохранившимся с советского времени представлением русских о собственной прогрессивной исторической роли в развитии других народов бывшего СССР.
Оказавшись после распада СССР в непривычных неблагоприятных условиях, представители русской диаспоры в Прибалтике демонстрировали более высокий уровень национального и религиозного самосознания, политической активности, а также более осознанное стремление к социальной самоорганизации в рамках различных общественных движений. К концу исследуемого периода русское сообщество нового зарубежья играло заметную роль в социально-политической жизни всех без исключения республик бывшего СССР. Рост влияния русской диаспоры в прибалтийских странах был связан не только с силой исторической традиции, но и с возросшими возможностями России, позиционировавшей себя в качестве центра политического притяжения на постсоветском пространстве [3].
Переоценка курса государственной политики в отношении соотечественников произошла на рубеже 1990-х – 2000-х гг. В официальных выступлениях Президента РФ В.В. Путина стала звучать обеспокоенность положением русских в странах СНГ и Балтии. Власть начала предпринимать реальные шаги для их защиты. В марте 2001 г. активно обсуждался вопрос освобождения от уголовного преследования советских ветеранов, подвергающихся гонениям в странах Прибалтики. Правительство способствовало освобождению российских граждан, осужденных в ряде стран бывшего СССР по сфальсифицированным обвинениям. При подготовке договоров и соглашений с другими государствами Правительство России стало увязывать их заключение со статусом русского языка и положением соотечественников в этих странах [4].
По особому поручению Президента России в ноябре 2002 г. были разработаны и утверждены Правительством «Основные направления поддержки Российской Федерацией соотечественников за рубежом на 2002–2005 гг.», которые наряду с защитой прав и интересов соотечественников включали продвижение и поддержку за рубежом русского языка, культуры и образования. Руководство страны впервые разработало целостную программу поддержки русской диаспоры, предложило систему мер по эффективной защите прав и свобод соотечественников, оказанию им финансовой и экономической поддержки, развитию гуманитарных, культурных, образовательных, научных и деловых связей с Родиной.
Литература
1.	Михайлов А.П. Русские общественные организации в Прибалтике. – М., 1998.
2.	Текущий архив Российского института стратегических исследований. Материалы Конгресса зарубежных соотечественников в 2001 г.
3.	Русская диаспора в странах ближнего зарубежья: сравнительно-исторический анализ // Русский мир. – 2004. – № 7.
4.	Серов Т.А. Адаптация русского населения к условиям проживания в странах нового зарубежья // Русский мир. – 2005. – № 1.