УДК 391
ББК 63.521 (=60)
ОБ ОДНОМ МИФОЛОГИЧЕСКОМ ПЕРСОНАЖЕ ТАБАСАРАНЦЕВ
Р.И. Сефербеков, кандидат исторических наук, доцент Дербентского филиала Ивановского государственного университета, (8722) 62-90-94 
На основе полевого этнографического материала, мифов, обычаев и обрядов, праздников, лексики и фразеологии исследуется мифологический персонаж Кьамкьам, входивший в языческий пантеон и демонологию одного из этносов Дагестана – табасаранцев. Рассматриваются его гендерная природа, многоаспектность и амбивалентность.
Ключевые слова: Дагестан, мифология, язычество, божества.
On one mythological personage of Tabasarans
Seferbekov R.I.
The article is devoted to the mythological personage Kamkam, which was part of the pagan pantheon and demonology of Dagestan ethnie of Tabasarans. On the basis of a field ethnographic material, myths, customs and ceremonies, holidays, lexicon and phraseology his gender nature and ambivalence are considered.
Keywords: Dagestan, mythology, paganism, gods.

Н
есмотря на многовековое исповедание одним из народов Дагестана – табасаранцами – ислама, в их духовной культуре значительный пласт составляли реликты прежних языческих верований. Источниками для их реконструкции служат мифы, обычаи, обряды, верования, праздники, лексика и фразеология. Особый интерес представляет языческий пантеон табасаранцев, имевший, как и у других народов мира, свою иерархическую структуру, верховное божество Умчар 1, с. 9–11 и отраслевое многообразие.
В мифологических представлениях табасаранцев важное место занимало аграрное божество нового сельскохозяйственного года Эбелцан, в честь которой в день весеннего равноденствия отмечали одноименный праздник. Непременным атрибутом божества был посох – «пятнистая палка» («цIару маргъ») из лещины. Животным, находившимся в подчинении Эбелцан, был медведь. В некоторых селениях (Думуркиль, Ругуж, Ханаг) произошла контаминация образов Эбелцан и медведя. Эбелцан появлялась в новогоднюю ночь из очажной трубы («вход» из одного мира в другой») 2, с. 125 и оставляла гостинцы под подушками детей. Когда уставшие от беготни за день дети засыпали, взрослые мазали им сажей лицо, живот, спину. Утром удивленным детям говорили: «Ночью из дымохода приходила Эбелцан и лизнула вас языком». В с. Яргиль (союз сельских обществ «НитIрихъ») Эбелцан называли и по другому – Кьамкьамиса баб 3, с. 98–101. Возможно, что Кьамкьамиса баб являлась также аграрным (локальным) божеством со сходными с Эбелцан функциями, что и привело к смешению этих образов.
Интересно отметить, что в с. Лака (союз сельских обществ «Дирчва») бытовала формула запугивания детей: «Кьамкьанис аба гъюру!» («Дедушка (отец) Кьамкьанис придет!») 1, с. 14.
Примечательно, что в мифологических представлениях жителей с. Ляхля (союз сельских обществ «Сувак») сохранилась вера в трех добрых братьев-джиннов – Кьамкьам, ТIамтIам, Самсам 1, с. 26.
Интересные полевые этнографические данные об исследуемых мифологических персонажах собраны со слов информаторов с. Кандик (союз сельских обществ «Дирчва») аспирантом Института ЯЛИ ДНЦ РАН Ю.М. Муртузалиевым. Им зафиксированы три персонажа – Кьамкьама дада, Кьамкьамиса аба, Кьамкьамиса баб. Согласно мифу, Кьамкьамиса аба и Кьамкьамиса баб в образах старика и старухи ходят по селам и раздают людям огонь, выбивая его при помощи кремней («чахмах»). У табасаранцев того, кто давал огонь, называли Кьамкьамиса. Если в очаге остается один тлеющий уголек, его называют Кьамкьама дада 4, с. 28–29.
Таким образом, анализируя представленную информацию о мифологических персонажах Кьамкьам // Кьамкьама дада // Кьамкьамиса // Кьамкьамиса баб // Кьамкьамиса аба // Кьамкьанис аба, можно отметить масштаб их бытования (охвата), многообразие функций, гендерных ролей и ипостасей: в с. Ляхля Кьамкьам – локальный (в рамках одного села) добрый джинн явно местного происхождения; в с. Кандик Кьамкьама дада – божество, связанное с культами огня и очага, а старик Кьамкьамис аба и старуха Кьамкьамиса баб – культурные герои, раздающие людям огонь; в с. Яргиль Кьамкьамиса баб – аграрное (локальное) божество; в с. Лака Кьамкьанис аба – злой демон, образ которого не идентифицируется.
Обращают на себя внимание и почтительные прибавления к основному имени – «дада» («мать»), «баб» («мать», «бабушка»), «аба» («отец», «дедушка»).
При анализе и сопоставлении указанных теонимов у всех явственно выделяется основа – кьамкьам.
Учитывая отраслевое многообразие образов, ролей и функций, можно предположить существование первоначально единого мифологического образа женского пола, по типу Богиня-мать 5, с. 178–180. С течением времени и в связи с процессами, происходившими в обществе, произошла переоценка роли божества: единый образ распался на ряд божеств (что привело к инверсии и трансформации гендерных ролей, функций и ипостасей), причем некоторые из них могли перейти в разряд демонов с отрицательной характеристикой, сохранившихся, например, в формулах обмана и запугивания детей 6, с. 115–116. Возможно также, что речь идет о божественной паре супругов с самым широким кругом функций и полномочий (культурные герои, божества, связанные с культами огня и очага, аграрная сфера и т.д.).
Литература
1. Сефербеков Р.И. Традиционные религиозные представления табасаранцев (боги и демоны; верования, связанные с животными). – Махачкала, 2000.
2. Толстая С.М. Зеркало в традиционных славянских верованиях и обрядах / Славянский и балканский фольклор: Верования. Текст. Ритуал. – М.: Наука, 1994.
3. Сефербеков Р.И. Аграрные культы табасаранцев. – Махачкала, 1995.
4. Муртузалиев Ю.М. Мифологическая проза табасаранцев: Дис… кандидата филолог. наук. – Махачкала, 2007.
5. Рабинович Е.Г. Богиня-мать / Мифы народов мира: Энциклопедия. В 2-х т. 2-е изд. // Гл. ред. С.А. Токарев. – М.: Российская энциклопедия, 1994.
6. Сефербеков Р.И. Бранные выражения и формулы запугивания детей как источники по реконструкции мифологических персонажей народов Дагестана / Лавровские (среднеазиатско-кавказские) чтения 2000–2001 гг.: Краткое содержание докладов. – СПб., 2002.

УДК 94
ББК 86
Секретари духовных консисторий в системе епархиального управления (на примере Владимиро-Суздальской епархии)
Э.В. Фролова, аспирант Ивановского государственного университета, (4932) 32-62-10
В статье на примере Владимиро-Суздальской епархии идет речь о местных органах управления Русской православной церкви – духовных консисториях – и их секретарях. В их руках была сосредоточена значительная власть в епархии, они в определенной степени ограничивали полномочия архиереев. 
Ключевые слова: Русская Православная Церковь, епархия, архиерей, консистория, секретарь консистории.
SECRETARIES OF SPIRITUAL CONSISTORIES IN SYSTEM OF DIOCESAN MANAGEMENT (ON THE EXAMPLE OF THE VLADIMIRO-SUZDAL DIOCESE)
Frolova E.V.
The article, based upon materials from Vladimir-and-Suzdal diocese, deals with local administrative bodies of the Russian Orthodox Church – clerical consistories – and their secretaries. They concentrated in their hands sufficient powers and to certain extent limited bishops’ authorities. 
Keywords: Russian Orthodox Church, diocese, bishop, consistory, consistorial secretary.

Ц
ерковная реформа Петра I положила начало созданию синодальной системы церковного управления, одним из аспектов которой стало ограничение единовластия епархиальных архиереев. Высказанная в составленном по инициативе Петра «Духовном Регламенте» идея замены епископа на время его болезни послужила в дальнейшем основанием для организации особых местных церковных учреждений – консисторий. 9 июля 1744 г. Синод издал указ о преобразовании архиерейских домовых правлений в консистории – высшие административные и судебные органы местного епархиального управления под начальством архиерея, в дела которых могли вмешиваться только Синод и епархиальный владыка.
Большое влияние на работу духовной консистории оказывал секретарь, чья должность была введена тем же указом в 1744 году. Он назначался Синодом по представлению обер-прокурора без участия местного архиерея. Значение секретарской должности в консистории было существенно выше, чем в прочих присутственных местах. Секретарь объединял функции начальника канцелярии с ежегодным представлением «через голову» архиерея отчетов о ходе дел в консистории обер-прокурору, и таким образом через него Синод наблюдал за исполнением законов по духовному ведомству на местах. В то же время, до начала XIX в. секретарь консистории, по сути, являлся секретарем личной канцелярии архиерея и назначался Синодом по рекомендации правящего владыки.
Усиление влияния обер-прокурора Синода и его канцелярии, которое последовало в начале XIX в. после назначения обер-прокурором князя А.Н. Голицына, отразилось и на практике назначения секретарей консисторий. Изменения в системе высшего церковного управления привели к тому, что при назначении на должность секретарей консисторий мнения епархиальных владык постепенно сводились на нет, а во главе консисторских канцелярий ставились направленные в провинцию синодальные чиновники. Наглядным примером может служить Владимиро-Суздальская епархия.
С 1812 г. должность секретаря Владимирской духовной консистории занимал чиновник Синода П.А. Протопопов, который был направлен во Владимир из столицы. Обер-офицерский сын, получивший только домашнее образование, он попал в Петербург из повытчиков Тамбовской консистории. Канцелярию Владимирской консистории он возглавлял 25 лет [1].
Ни одно дело, которое рассматривалось в консистории, не проходило мимо секретаря. От того, в каком виде преподносил секретарь дело членам консистории, во многом зависело его окончательное рассмотрение. Поэтому духовенство зачастую делало секретарю различные подношения, чтобы дело приняло оборот в их пользу. Так, исключительно на такого рода подарки упомянутый П.А. Протопопов приобрел во Владимире небольшой, но удобный деревянный дом, в котором жили его потомки до 1874 г. [2].
Дальнейшее усиление роли секретаря консистории в вопросах епархиального управления произошло в 1840-х гг. при обер-прокуроре графе Н.А. Протасове. Реальное влияние обер-прокурора на епархиальное управление было узаконено в 1841 г. Уставом духовных консисторий, в ходе «борьбы обер-прокурорской власти с Синодом и вообще с иерархиею» [3].
Политику графа Н.А. Протасова продолжил обер-прокурор граф Д.А. Толстой, известный в истории Православной Церкви своими либеральными начинаниями. В 1869 г. в качестве министра народного просвещения и обер-прокурора Святейшего Синода Д.А. Толстой, решив «проветрить епархиальные болота», обратился к образованной молодежи. Он считал, что помочь ему контролировать епархиальные органы смогут молодые люди с высшим светским образованием, заняв должности секретарей в консисториях. На обращение Толстого тогда откликнулось 15–20 выпускников университетов.
В 1840-х гг. наметился приток в епархиальные консистории выпускников духовных академий. Должность секретаря Владимирской консистории в XIX – начале ХХ вв. исполняли чиновники из духовного сословия, имевшие среднее или высшее духовное образование и являвшиеся уроженцами Владимирской епархии. Последнее стало одной из причин отсутствия во Владимире каких-либо конфликтов секретаря консистории и правящего архиерея, которые имели место в большинстве епархий.
«Кузницей кадров» епархиальных органов управления стал Демидовский лицей в г. Ярославле. Как правило, выпускники этого вуза – потенциальные секретари консисторий – были выходцами из духовного сословия, и среднее образование получали в семинариях. Четыре бывших семинариста из Владимира, окончивших в 1870-е годы Демидовский лицей, впоследствии служили секретарями провинциальных духовных консисторий: в Перми, в Могилеве, Оренбурге и Костроме; в Минске; в Симферополе [4].
Однако высшее образование начальников канцелярий зачастую не способствовало лучшей организации дел в консистории. Наоборот, бюрократизм, карьерные соображения некоторых консисторских секретарей и их умение использовать свое положение в личных целях создавали еще больше трудностей в решении вопросов епархиального управления. Порядок в канцелярии духовной консистории во многом определялся личными качествами и организаторскими способностями ее секретаря, а не уровнем его образования.
Известны многочисленные случаи, когда именно секретари с высшим образованием заслуживали справедливых нареканий правящих архиереев, которые обвиняли их в развале деятельности органа епархиального управления. Таковых от епископа Саввы (Тихомирова) удостоился секретарь консистории коллежский асессор М.Г. Никольский – владимирский уроженец, который был назначен на эту должность как имевший академическое духовное образование. Однако ученый секретарь консистории не оправдал надежд, и взяточничество консисторских чиновников приобрело при нем вопиющие масштабы. Наконец, после получившего огласку случая, когда один крестьянин за выдачу емуметрического свидетельства был вынужден отдать не только все свои деньги, но и шубу, в которой пришел в консисторию, М.Г. Никольский был вынужден оставить секретарскую должность [5].
Если до 1887 г. канцелярию Владимирской духовной консистории возглавляли местные уроженцы, окончившие духовные семинарии и академии, то с этого времени и до 1917 г. консисторскими секретарями во Владимире стали служить чиновники со светским высшим образованием – выпускники Петербургского университета юрист А.В. Филипповский и историк А.В. Гроздов. Оба они были сыновьями священников.
А.В. Филипповский, после окончания университетского курса в 1873 г. прослуживший в Петербургском окружном и военно-окружном судах и в Томской духовной консистории, в 1886 г. был переведен во Владимир, где возглавлял канцелярию местной консистории более 12 лет [6]. Его преемником стал надворный советник А.В. Гроздов. Получив первый опыт канцелярской работы в Синоде, куда он был определен сразу же после окончания университета, он с 1886 по 1898 гг. был секретарем Таврической духовной консистории, одновременно являясь членом Таврической ученой архивной комиссии и публикуя работы по истории Таврической епархии. А.В. Гроздов стал последним начальником канцелярии Владимирской духовной консистории в синодальный период. В качестве секретаря консистории он участвовал во всех значимых событиях епархиальной жизни и был удостоен орденов – св. Анны 3-й и 2-й степеней [8]. Его судьба после 1917 года остается неизвестной.
Таким образом, пример Владимиро-Суздальского епархиального управления показывает, что усиление влияния обер-прокурора Синода и его канцелярии в центральном звене церковного управления на местах выразилось в возрастании роли секретаря духовной консистории, который стал независимым от архиерея обер-прокурорским «оком» в епархии.
Литература
1. Государственный архив Владимирской области (ГАВО).
2. Малицкий Н.В. Списки воспитанников Владимирской духовной семинарии. 1750–1900. – М., 1902.
3. Малицкий Н.В. История Владимирской духовной семинарии. Вып. 2. – М., 1902.
4. Танеев В.И. Детство. Юность. Мысли о будущем. – М., 1959.
5. Хроника моей жизни. Автобиографические записки Высокопреосвященного Саввы, архиепископа Тверского и Кашинского. Т. 9. – Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1911.

УДК 94(47)
ББК 66
Взгляды В.М. Пуришкевича на «финляндский вопрос»
В.В. Клепикова, аспирант кафедры истории России МПГУ, (916) 071-97-16
В.М. Пуришкевич возглавлял Русский народный союз им. Михаила Архангела и был одним из лидеров правого движения в России начала XX в. Национальный вопрос – центральный вопрос в идеологии правых. Пуришкевич специализировался на проблемах Финляндии. Он рьяно защищал в Думе правительственный законопроект о порядке издания касающихся Финляндии законов и постановлений общегосударственного значения, хотя его собственные взгляды были куда более радикальны, чем те, на которых выстраивался законопроект.
Ключевые слова: В.М. Пуришкевич, консерваторы, национальный вопрос, финский вопрос.
V.M. Purishkevich's view on THE problem of Finland
Klepikova V.V.
V.M. Purishkevich was one of the leaders of conservatives in Russia in the beginning of the XX century. The national problem was the main for conservatives. Purishkevich specialized on the problem of Finland. He encouraged the parliament to agree with the project that created the government for Finland (the aim was to make Finland more dependent on Russia), but his own opinion on the problem was far more radical than government’s project.
Keywords: V.M. Purishkevich, conservatives, national problem, problem of Finland.

Ф
инляндия находилась в составе Российской Империи с 1809 г. Её положение всегда было особым, однако происходящие в связи с революцией 1905 г. изменения в государстве создали условия для дарования Финляндии ещё больших свобод. Консерваторов с их идеологемой о России «единой и неделимой» подобные тенденции крайне тревожили. Взгляд В.М. Пуришкевича (лидер Русского народного союза им. Михаила Архангела) на проблему Финляндии был агрессивным, чрезвычайно эмоциональным и, вероятно, из-за этого последнего и противоречивым. Основные свои мысли по вопросу Пуришкевич изложил в думских речах, а также в брошюре «Россия и Финляндия», которая вышла накануне обсуждения в Государственной думе законопроекта о порядке издания касающихся Финляндии законов и постановлений общегосударственного значения. В них он, прежде всего, подвергал сомнению автономное положение Финляндии в России. Он пытался доказать, что у Финляндии нет на неё никаких прав, точно так же, как и прав на государственную самостоятельность. Видимо именно поэтому в «России и Финляндии» он писал название этой страны с маленькой буквы, как бы подчеркивая её негосударственное значение. Пуришкевич доказывал, что Финляндия всегда существовала лишь в качестве части территории другого государства (вначале Швеции, потом России), а значит, не может считаться независимым образованием. Кроме того, Россия её завоевала военным способом, а это в принципе отвергает претензии на независимость края.
Из этой общей посылки – Финляндия часть России и никак иначе – происходило основное обвинение в её адрес, обвинение такого рода, что по тону и содержанию напоминает обыкновенную человеческую обиду. Сводится это обвинение-обида к следующему: Финляндия не желает стать частью России, несмотря на все щедроты русских монархов, а народ её за почти столетнее проживание под одной короной не сделал никаких шагов, чтобы слиться с русским народом. По этой причине со стороны Финляндии в адрес России происходят недопустимые, по мнению Пуришкевича, вещи. Во-первых, финны, претендуя на самостоятельность, отказывались подчиняться русскому правительству и проявляли «недостаточное уважение к монаршим предначертаниям». Пуришкевич с возмущением пересказывал речи, произносимые в финском сейме, где депутаты высказывались в ключе, что любят талантливый русский народ, но ненавидят русское правительство. «…Правительство для народа есть то же, что кора для дерева. Снимите с дерева кору, и оно тотчас же начнет сохнуть; потом сгинет и рассыплется в труху», – доказывал он. Во-вторых, Пуришкевич обвинял Финляндию в сочувствии революционным движениям и участии в событиях 1905–1907 гг. (подобный упрек был общим для всех консерваторов). В-третьих, Пуришкевич возмущался тем, что Финляндия имеет особые привилегии в империи, хотя финны – народ, «который не только не лучше, а во много раз хуже и бесполезнее прочих инородцев». «Пользуясь от России только её щедротами, Финляндия ничем не вознаграждала её, ничем по отношению её не обязывалась, не приносила ей никакой пользы; она принимала все, как должное, ей одной присущее, от неё неотделимое…», – писал он. Пуришкевич приводил ряд фактов «нечестного» отношения Финляндии по отношению к России: отсутствие личной воинской повинности у финнов (заменена налогом); таможенная граница; собственная денежная система; запрет принимать русских на службу в Финляндии; запрет на выборы в сейм русских; отсутствие для русских бесплатных мест в гельсингфорском университете; отсутствие прав в Финляндии у врачей, фармацевтов, дантистов и акушерок, которые получили диплом в имперских университетах и др. Пуришкевич оговаривал, что нет никаких выгод для государства иметь в своем составе подобную «собственность», но тут же и поправлялся, что отказаться от неё все же нельзя: слишком «дороги заветы предков, трудами и заботами которых ширились во все стороны границы русского государства – не для того, чтобы их потом суживать из-за чьих-либо безумных притязаний!».
Интересно, какой способ предлагал Пуришкевич для борьбы со всеми вышеперечисленными несправедливостями: принять меры, адекватные финляндским. Например, отменить бесплатные места в русских университетах для финнов, не принимать финнов на службу на территории России, считать бесправными врачей, фармацевтов и дантистов, закончивших гельсингфорский университет и т.п. То есть Пуришкевич, утверждая щедрость России по отношению к Финляндии, утверждая её стремление слиться с ней в единое целое и превратиться в вечных друзей, не предлагает Финляндии пересмотреть некоторые из её законов и исправить несправедливость, расширив права русских на территории Финляндии, а прямо обращается к русским людям с призывом наказать финнов, отплатив им тем же на территории России. Иначе говоря, предлагает меры, которые принимают только тогда, когда имеют дело с врагом, причем часто – в военное время. В полной мере агрессивность взгляда Пуришкевича на проблему Финляндии выразилась в следующих его словах: «…всякие объединяющие законоположения для финляндии (так в тексте – В.К.) лишь тогда окажутся действительными, когда их будет поддерживать внушительная физическая сила. Введите раньше в нашу финляндию и наши войска, сделайте фактически нашим всё, что в финляндии должно принадлежать нам по праву, как верховным её хозяевам, и тогда пишите для неё бумажные законы и силой заставьте уважать эти законы, беспрекословно исполнять их и сохранять, как наше государственное право».
Закон о Финляндии обсуждался в Думе в мае 1910 г. Для правых это были долгожданные заседания. Пуришкевич настаивал, что Россия ждет решения финляндского вопроса как имеющего «крупнейшее государственное значение», медлить с его рассмотрением нельзя. 28 мая законопроект о Финляндии был принят в Государственной думе. Принят – за исключением одной лишь октябристской поправки – в правительственной редакции. Правые ликовали, «Finis Finlandia!» – воскликнул на заседании Думы Пуришкевич. А 17 июня долгожданный для правых (и Пуришкевича) проект был проведен в Государственном совете в неизменном виде и стал законом. 
Литература
1. Пуришкевич В.М. Россия и Финляндия. – СПб., 1910.

УДК 94(47)
ББК 63.3(2)52
Вероисповедная политикА самодержавия в отношении иноверцев в структуре 
российского образования конца XIX века (по материалам Московского учебного округа)
О.В. Фидченко, кандидат исторических наук, доцент кафедры культурологии МПГУ, (495) 438-23-31
В статье рассматриваются особенности вероисповедной политики самодержавия в отношении иноверцев сквозь призму системы российского образования конца XIX века. На основе анализа архивных и статистических данных автор показывает двойственность вероисповедной политики российского самодержавия, исходя из дисбаланса в соотношении между учащимися и учащими различных вероисповеданий России конца XIX века.
Ключевые слова: православные, неправославные, инославные вероисповедания, иноверцы, раскольники, Единоверческая церковь, протестанты, лютеранская церковь, реформатская церковь, армяно-григориане, римско-католики, иудаисты, магометане, идолопоклонники.
CONFESSIONAL POLICY OF THE AUTOCRACY AS TO ADHERENT OF A DIFFERENT FAITH IN THE STRUCTURE OF RUSSIAN EDUCATION AT THE CLOSE OF XIX CENTURY (BY MATERIALS OF MOSCOW EDUCATIONAL DISTRICT)
Fidchenko O.V.
In article is considered singularities of confessional policy as to adherent of a different faith by the educational system of Russia at the close of XIX century. Analyzing data of archives and statistical the author demonstrated the duality of confessional policy of Russian autocracy by misbalance between the students and the teachers which had of a different faith in Russia at the cloze of XIX century. 
Keywords: Orthodox, Non-Orthodox, of a different glorify denominations, of a different faith, Raskolnics, Ediniverie (an Old Believer sect which reached an organizational compromise with the official Orthodox Church), Protestants, Lutheran Church, Reformed Church, Armenian-Gregorian, Roman Catholics, Jews, Muslims, Idolaters.

К
ак известно, одним из важнейших показателей для характеристики любой власти является её отношение к инакомыслию. Наиболее известным видом инакомыслия, безусловно, является инакомыслие идеологическое, которое может формироваться в течение долгого времени и проявляться, в том числе, и в религиозной форме. Небезынтересным поэтому, на наш взгляд, представляется отношение самодержавной власти к инаковерующим в образовательной системе дореволюционной России.
Взаимодействие власти и общества в дореволюционном учебном процессе можно, пожалуй, назвать даже знаковым, поскольку оно происходило на фоне становления массового народного образования, имевшего место в истории нашей страны в конце XIX века. Для большей наглядности нам представляется необходимым проиллюстрировать такое взаимодействие конкретными цифрами на примере Московского учебного округа. Выбор географических рамок для приводимого ниже логико-иллюстративного материала обусловлен тем, что в целом, при рассмотрении процессов, происходивших в сфере народного образования Московского учебного округа конца XIX века и отражавших политику государства в области массового обучения людей, данная территория для регионов центральной части России того времени являлась наиболее типичной и показательной.
Для справки: Московский учебный округ (МУО) включал в себя 11 губерний: Московскую, Владимирскую, Калужскую, Костромскую, Нижегородскую, Орловскую, Рязанскую, Смоленскую, Тверскую, Тульскую и Ярославскую. В территориальном отношении Московский учебный округ занимал более 50% всей площади Европейской России того времени и объединял при этом значительное количество учебных заведений всех типов и уровней.
Для успешного раскрытия проблемы большой интерес представляет вероисповедный состав учащихся низшего образовательного звена Московского учебного округа на 1880 г.:

Губернии	общее
число
учащихся	православных (с единоверцами)	раскольников разных толков	римско-католиков	протестантов	иудаистов	других вероисповеданий	
Московская (13 уездов)
мальчиков
девочек	
19454
5133	
18959
5052	
480
62	
-
1	
12
10	
3
8	
-
-	
Тверская (12 уездов)
мальчиков
девочек	
17775
3258	
17748
3255	
26
2	
1
1	
-
-	
-
-	
-
-	
Ярославская (10 уездов) 
мальчиков
девочек	
13402
3974	
13388
3972	
9
1	
1
-	
4
1	
-
-	
-
-	
Костромская (12 уездов) 
мальчиков
девочек	
8777
1654	
8727
1643	
46
11	
-
-	
4
-	
-
-	
-
-	
Нижегородская (11 уездов) 
мальчиков 
девочек	
10492
1650	
10248 
1616	
244
32	
-
-	
2
-	
-
-	
-
-	
Владимирская (12 уездов) мальчиков 
девочек	
14382 
2678	
14213 
2646	
167
32	
-
-	
1
-	
1
-	
-
-	
Рязанская (12 уездов)
 мальчиков
девочек	
23001 
2343	
22934 
2328	
61
12	
6
1	
2
-	
-
-	
-
-	
Тульская (12 уездов) 
мальчиков 
девочек	
17375 
1386	
17339 
1382	
9
4	
4
-	
-
-	
3
-	
-
-	
Орловская (12 уездов) 
мальчиков 
девочек	
21426 
1431	
21401 
1428	
15
-	
2
2	
1
-	
7 
1	
-
-	
Калужская (11 уездов) 
мальчиков 
девочек	
14386 
1905	
14102 
1845	
278 
58	
1
1	
2
-	
3
1	
-
-	
Смоленская (12 уездов)
мальчиков
девочек	
7805 
812	
7753 
800	
30
3	
9
6	
4
2	
9
1	
-
-	
Всего по МУО
мальчиков 
девочек	
168272 
26224	
166832 
25967	
1365
217	
24 
12	
28
17	
26 
11	
-
-	
Всего по 50 губерниям Европейской России
мальчиков 
девочек	

827231 
199243	

681682
95717	

6348 
1043	

27793
 8585	

107229 92834	

2251 
1018	

1928*
462*	
Процент МУО от Европейской России 
мальчиков 
девочек	

20,34 
13,16	

24,47 
27,12	

21,5 
20,81	

0,086 
0,14	

0,026 0,018	

1,16 1,08	

0
0	
Всего в Европейской
России с Привислянскими
губерниями
мальчиков
девочек	

904918
235997	

687982 
96548	

6431 1052	

88536 
37465	

116592 99100	

3447 
1785	

1930**
47**	
Процент МУО от Европейской России с Привислянскими губерниями 
мальчиков
девочек	

18,6
11,11	

24,25 
26,9	

21,23 
20,63	

0,03 
0,03	

0,024 0,017	

0,75
 0,61	

0
0	

Составлено и подсчитано нами [2, с. 170–192].
* армяно-григориан: мальчиков – 24, девочек – 28; магометан: м. – 1272, д. – 12 и идолопоклонников: м. – 634, д. – 6.
** армяно-григориан: м. – 24, д. – 28; магометан: м. – 1272, д. – 13 и идолопоклонников: м. – 634, д. – 6.
Таким образом, по нашим подсчетам, в 1880 г. около 25% православных учащихся начальных школ и около 20% детей, происходивших из раскольников разных толков, от всей территории Европейской России сосредоточивались в Московском учебном округе. В результате получается, что 1/4 православных и 1/5 раскольников обучалась в одном из 10 учебных округов Предуральской части России. При этом доля римско-католиков (0,03%), протестантов (0,02%), а также иудаистов (0,7%) и других вероисповеданий (0%) была незначительной.
Что касается вопроса о вероисповедном распределении преподавателей школ начального звена, то, к сожалению, сведения в отношении Московского учебного округа на 1880 г. отсутствуют. Однако подобная информация имеется в отношении Европейской России в целом с Польшей и Прибалтикой (т.н. Привислинскими губерниями). Приведем эти цифры:
территория

	общее число учащих	католиков	протестантов	
	муж.	жен.	муж.	жен.	муж.	жен.	
Всего по Европейской
России	
9538	
1404	
133	
-	
2980	
59	
С Привислинскими губерниями
(и Варшавским О)	
11487	
1720	
1429	
230	
3334	
66	

Составлено нами [4, с. 142].
Итак, согласно нашим вычислениям, количество учащих начального звена, принадлежавших к неправославным (инославным) христианам, в 1880 г. составило: католиков – 12,56%, а протестантов – 25,74%; вместе же – 38,3%, то есть почти 40%. И, значит, правительство проводило в отношении них благоприятную вероисповедную политику (по крайней мере, в области начального народного образования). Большая часть из оставшихся 60% учащих, должно быть, была представлена лицами православного вероисповедания. Такое процентное соотношение между учащими и учащимися каждого из вероисповеданий представляется адекватным, как и вероисповедная политика самодержавия в области начального народного образования того времени в целом.
Весь состав учащихся средних учебных заведений (мужских – 108179, женских – 73651 человек) по вероисповеданиям к 1880 г. распределялся (в процентах) следующим образом:

Вероисповедание 	учебные заведения	более или менее в мужских учебных заведениях	
	мужские 	женские 	+	-	
православное	70,6	77,9	-	7,3	
раскольническое	0,2	0,2	-	-	
римско-католическое	14,1	6,7	7,4	-	
протестантское	6,9	7,7	-	0,8	
армяно-григорианское	0,4	0,5	-	0,1	
иудаистское 	7,7	6,8	0,9	-	
магометанское 	0,1	0,2	-	0,1	
идолопоклонническое 	0,0	-	0,0	-	

[3, с. 93].
Итак, наши вычисления показывают, что господствующий процент учащихся по всем видам средних учебных заведений был у населения православного исповедания. Исключение составляли частные мужские гимназии, в которых большинство учащихся являлись протестантами, поскольку некоторые из этих учебных заведений находились при лютеранских церквях, в которых учились по преимуществу лица лютеранского вероисповедания. В училищах первого разряда ученики были в основном римско-католического вероисповедания, по причине того, что некоторые из таких училищ находились в прибалтийских губерниях, население которых исповедовало, главным образом, эту религию.
По данным Первой Всероссийской переписи населения 1897 г. в Московском учебном округе проживало 22,42% православного населения Европейской и 19,61% всей России [1, с. 235–236]. При этом привлекает внимание увеличение количества иудаистов по сравнению с начальным звеном образования (до более, чем 7%). Учтены также армяно-григориане (ок. 0,5%) и последователи ислама (0,1–0,2%).
Известно распределение учащих средних учебных заведений в 1880 г. по вероисповеданиям (в процентах):

вероисповедание	учителей	учительниц	более или менее учителей	
			+	-	
православное	72,0 (max.)	74,5	-	2,5	
римско-католическое 	12,3	8,3	4,0	-	
протестантское	15,4	16,8	-	1,4	
армяно-григорианское 	0,1 (min.)	-	0,1	-	
иудаистское	0,2	0,4 (min.)	-	0,2	

[3, с. 108].
Таким образом, более 1/4 учителей и учительниц России в 1880 г. были неправославными. 15,4% учителей и 16,8% учительниц при этом являлись протестантами, что свидетельствует о благоприятном отношении к ним правительства. В то же время учащих-иудаистов (ок. 0,3%) было в 24 раза меньше, чем учащихся того же вероисповедания (ок. 7,25%), поэтому в отношении данных граждан Российской империи образовательную политику самодержавия нельзя назвать сбалансированной.
Не могут не привлекать внимание некоторые конкретные учебные заведения. Так, в реальном училище при реформатской церкви Москвы обучением занимались лица различных вероисповедных принадлежностей. Большинство были православными; в 1905/06 учебном году их насчитывалось 18 человек. Также преподавало 4 лютеранина, 2 реформата, 1 римско-католик и, что особенно интересно, 1 единоверец (принадлежал к Единоверческой церкви, возникшей в 1780 г. в качестве связующего звена старообрядчества и православия). Этот человек работал в училище с 1893 по крайней мере до 1907 г. Им был преподаватель русского языка Павел Саккулин [5, л. 1–6].
Вероисповедная принадлежность студентов российских университетов, в общем количестве 8193 человек, в 1880 г. представляется следующим образом: православных – 64,4%; раскольников – 0,0%;  римско-католиков – 13,7%; протестантов – 14,2%; армяно-григориан – 0,8%; евреев (иудаистов – О.Ф.) – 6,8%; магометан – 0,1%; идолопоклонников – 0,0% [3, с. 15].
Итак, представителей прочих христианских исповеданий среди студентов в общей сложности насчитывалось 28,7% (более 1/4) от общего числа, а иудаистов – чуть менее 1/15 всего их числа.
Преподаватели университетов (545 человек) в смысле конфессиональной принадлежности распределялись так: православные – 66,6%; протестанты – 22,2%; римско-католики – 10,5%; армяно-григориане, иудаисты и магометане – 0,4% [3, с. 25].
Итак, среди преподавателей представители прочих христианских исповеданий России 1880 г. суммарно составляли 32,7% (около 1/3 от общего их числа), что в целом было немало. Количество одних только протестантов среди преподавательского состава было равно почти 25% (или ¼), как и в средних учебных заведениях России в 1880 г. Поэтому мы считаем, что в отношении учащих и учащихся представителей инославных (неправославных христианских) деноминаций в России конца XIX – начала XX вв. правительством проводилась политика максимального благоприятствования.
С другой стороны, мы видим, что на средней и высшей ступенях образования данного исторического периода наблюдалось значительное превалирование учащихся-иудаистов над учащими данного вероисповедания, то есть иудаисты в сфере образования России XIX века со стороны самодержавной власти испытывали явные притеснения. Поэтому, несмотря на благоприятствование царизма представителям инославных исповеданий, такой диссонанс между количеством учащих и учащихся иноверных (других, нежели христианские) вероисповеданий внутри системы образования нашей страны в конце XIX века не позволяет, на наш взгляд, говорить о религиозном плюрализме самодержавной власти в данной области общественной жизни. То есть становится вполне очевидным тот факт, что политика русских царей в процессе обучения инаковерующих граждан до революции была двойственной.
Литература
1.	Государственно-церковные отношения в России (Опыт прошлого и современное состояние) / Л.А. Баширов, Ю.Е. Григорьева, Ю.М. Дегтярев и др.: Отв. ред. Овсиенко Ф.Г. Российская академия государственной службы при Президенте РФ. Фонд национально-культурного возрождения народов России. – М., 1996.
2.	Дубровский А.В. Сельские училища в Европейской России и Привислянских губерниях. – СПб., 1884.
3.	Дубровский А.В. Университеты и средние учебные заведения мужские и женские в пятидесяти губерниях Европейской России и десяти губерниях Привислянских. – СПб.: Центральный статистический комитет Министерства внутренних дел по переписи 20-го марта 1880 года, 1888.
4.	Фальборк Г.А. Всеобщее образование в России. – М.: Типография Товарищества И.Д. Сытина, 1908.
5.	ЦИАМ. – Ф. 2179. – Оп. 1. – Д. 8.

УДК 94
ББК 63.3
ВЧК в системе чрезвычайных органов управления Советской России (1917−1918 гг.)
Т.А. Чупринова, преподаватель Краснодарского филиала Владимирского юридического института ФСИН России, (861) 259-92-41
Автор анализирует процессы становления Всероссийской чрезвычайной комиссии в 1917−1918 гг., ее полномочия и характер взаимоотношений с другими государственными органами, а также место и значение в системе советских органов государственного управления.
Ключевые слова: становление Советской власти, Всероссийская Чрезвычайная Комиссия, партийно-государственный аппарат, гражданская война.
Cheka in the emergency government of Soviet Russia (1917−1918)
Chuprinova T.A.
The author analyzes the processes of formation of the All-Russia Extraordinary Commission in 1917−1918, its powers and the nature of relationships with other governmental bodies and the place and importance in the Soviet system of government.
Keywords: establishment of Soviet power, All-Russia Extraordinary Commission, the party-state apparatus, the civil war.

С
 момента создания ВЧК ее полномочия и характер взаимоотношений с другими государственными органами определены не были. Она возникла как чрезвычайный, временный, внеконституционный орган, сам факт существования которого вызывал ожесточенные споры. Это во многом объясняет то обстоятельство, что проблемы места и роли ВЧК в структуре советского государства не нашли отражения в основополагающих государственных законодательных актах и партийных документах большевиков в период Гражданской войны. В таких, например, как Конституция 1918 г., программе РКП(б) и других.
Этап организационного оформления ВЧК совпал с процессом становления большинства учреждений центрального советского государственного аппарата. Поиск места ВЧК в системе советского государства шел параллельно с определением характера ее взаимоотношений с Народными комиссариатами внутренних дел, юстиции, путей сообщения, Ревтрибуналами, Реввоенсоветом и другими ведомствами, в той или иной мере занимавшимися охраной государственной безопасности, осуществлением революционной законности, управлением и организацией народного хозяйства. Процесс разграничения функций данных государственных органов с самого начала осложнялся не только межведомственными, но и межпартийными разногласиями.
В первые дни своей деятельности ВЧК особенно тесно взаимодействовала с Наркоматом юстиции, что было обусловлено их во многом смежными функциями. Нередко между двумя ведомствами возникали определенные противоречия. Так, 19 декабря 1917 г. СНК осудил действия наркома юстиции И.З. Штейнберга и члена Наркомюста В.А. Карелина, которые накануне освободили нескольких арестованных, и признал, что постановления ВЧК и других комиссий, назначенных Советами, могут быть изменены только путём обжалования их в СНК. На этом же заседании наркому юстиции предоставили право проверки формальных сторон работы ВЧК. Вскоре на заседании СНК 21 декабря 1917 г. было принято постановление о разграничении функций между Народным комиссариатом юстиции и ВЧК. ВЧК должна была либо передавать в Следственную комиссию при Ревтрибунале результаты своей работы, либо прекращать дело. Её работа должна была проходить под наблюдением Народных комиссариатов юстиции и внутренних дел, а также президиума Петроградского Совета. Конфликты, не урегулированные соглашением Наркоматами юстиции, внутренних дел и президиума Петроградского Совета, подлежали окончательному разрешению в СНК [1].
Инцидент с Наркомюстом выходил за рамки межведомственной борьбы, так как И.З. Штейнберг представлял также интересы партии левых эсеров, которые настаивали на пополнении Комиссии их представителями без обсуждения и утверждения кандидатур в СНК. Ф.Э. Дзержинский протестовал против такого порядка пополнения ВЧК. Под давлением левых эсеров было принято решение назначить товарищем (заместителем) председателя ВЧК левого эсера, как это предлагал И.З. Штейнберг. Кандидаты в члены ВЧК отныне должны были утверждаться СНК [2]. Таким образом, возникший в конце 1917 г. конфликт между Наркомюстом и ВЧК завершился официальным разграничением компетенции ВЧК и наркомата юстиции. Представители партии левых эсеров были введены в Коллегию ВЧК, в том числе левый эсер П.А. Александрович − в качестве заместителя председателя ВЧК.
ВЧК изначально была создана как особый орган при Совнаркоме. Все межведомственные разногласия ВЧК и наркоматов в первой половине 1918 г. разрешались в СНК, что было законодательно закреплено в нескольких его постановлениях. Однако в первые же месяцы существования ВЧК стала проявляться тенденция ее подчинения правящей партии в лице РКП(б). М.Я. Лацис писал, что ВЧК создавалась главным образом как боевой орган коммунистической партии» [3].
Руководитель большевиков В.И. Ленин считал, что партийное руководство является первым и самым важным условием, обеспечивающим правильную и эффективную деятельность государственных органов и общественных организаций в ходе осуществления задач диктатуры пролетариата. При личном участии большевистского лидера были выработаны основные формы партийного руководства ВЧК: взаимосвязь основных направлений работы спецслужбы и текущей политики партии; подбор, расстановка и идейно-политическое воспитание чекистских кадров; партийный контроль над ВЧК. Политика РКП(б) по отношению к ВЧК и основополагающие принципы их взаимодействия концентрированно формулировались в одной фразе из Обращения ЦК к коммунистам-чекистам в феврале 1919 г.: «ЧК созданы, существуют и работают лишь как прямые органы партии под её директивами и под её контролем [4].
Со второй половины 1918 г., в условиях сращивания партийных и государственных органов, вопросы, непосредственно связанные с деятельностью ВЧК, обсуждались преимущественно на заседаниях Бюро ЦК РКП(б). 28 октября 1918 г. ВЦИК принял Положение, в котором попытался определить полномочия ВЧК. В документе подчеркивалось, что ВЧК является органом Совнаркома и должна работать в тесном контакте с НКВД и Наркомюстом. Согласно одному из пунктов положения, Наркомюст делегировал в ВЧК своего представителя – М.Ю. Козловского. Ознакомившись с рядом дел ВЧК, М.Ю. Козловский обратился к Ленину с данными, которые собрал. Из них, полагал он, можно увидеть, как «ведутся дела в ВЧК, с каким лёгким багажом отправляют там, в лучший мир». М.Ю. Козловский обвинил ВЧК в том, что в большинстве случаев расследование по делам ею не проводилось, и оснований для расстрела обвиняемых лиц нет.
Протест М.Ю. Козловского разбирался 17 декабря на заседании ВЧК. Коллегия ВЧК посчитала необходимым, чтобы ЦК выяснил вопрос, уполномочен ли т. Козловский от Комиссариата Юстиции заявить о враждебных отношениях Комиссариата Юстиции и ВЧК, и считает ли ЦК такое положение «нормальным и возможным при совместной работе». Чекисты расценили протест Козловского и его действия как «совершенно недопустимые и вносящие полную дезорганизация в работу ВЧК» и потребовали документального подтверждения заявления Козловского о 50% невинно расстрелянных ВЧК. Тем не менее применение высшей меры наказания решили приостановить до решения вопроса в ЦК РКП(б). Коллегия ВЧК утвердила резолюцию, в которой взаимное доверие и доверие ЦК партии были названы важнейшими условиями нормальной работы ВЧК, при которых она «сможет нести на себе всю тяжесть, возложенную на неё», тогда как протесты представителей Комиссариатов могут тормозить и даже совершенно приостановить деятельность ВЧК [5].
19 декабря 1918 г. М.Ю. Козловский обратился также к В.И. Ленину с отчётом о делопроизводстве в ВЧК. Протесты М.Ю. Козловского были одобрены Коллегией Наркомюста, и он предполагал внести вопрос на рассмотрение в СНК. Вопрос о разрешении конфликта М.Ю. Козловского и ВЧК рассматривался на заседании Бюро ЦК РКП(б) 19 декабря 1918 г. ЦК РКП(б) предложил Наркомюсту временно заменить М.Ю. Козловского в качестве представителя Комиссариата в ВЧК до разрешения конфликта, выяснение обстоятельств которого поручили И.В. Сталину. ЦК партии большевиков также постановил, что на страницах партийной и советской печати «не может иметь место злостная критика советских учреждений, как это имело место в некоторых статьях о деятельности ВЧК, работа которой протекает в особо тяжёлых условиях» [6]. Данный инцидент послужил иллюстрацией реального отношения чекистов и руководства партии большевиков к вмешательству Наркомюста в дела Всероссийской Чрезвычайной Комиссии. В данном случае ЦК партии, и в первую очередь руководитель большевиков В.И. Ленин выступили в роли «покровителей» ВЧК, придав тем самым последним уверенности в их сопротивлении Наркомюсту. На определённое время ВЧК стала самостоятельной от какого бы то ни было вмешательства в её дела.
Таким образом, благодаря вмешательству центральных органов правящей большевистской партии, ее непосредственных руководителей, полномочия ВЧК были не только подтверждены, но и произошло их разграничение с полномочиями других органов революционной власти. Благодаря этому под компетенцию ВЧК попадал достаточно широкий круг вопросов и направлений государственной политики, начиная от политического контроля и борьбы с бандитизмом до осуществления чрезвычайных форм регулирования хозяйственно-экономической жизни Советской России в годы Гражданской войны.
Литература
1.	Ленин и ВЧК. Сб. документов. − М., 1987.
2.	РГАСПИ. − Ф. 19. − Оп. 1. − Д.61.
3.	Лацис М.Я. Два года борьбы на внутреннем фронте. − М., 1920.
4.	Из истории ВЧК: 1917−1921 гг. Сб. документов. − М., 1958.
5.	РГАСПИ. − Ф. 2. − Оп. 2. − Д. 133.
6.	РГАСПИ. − Ф. 17. − Оп. 2. − Д. 7.

УДК 94
ББК 63.3
Политико-правовое обеспечение государственной правоохранительной политики РСФСР в условиях НЭПа (1921−1927 гг.)
М.А. Холодный, преподаватель Краснодарского университета МВД РФ, (861) 258-46-01
В статье рассмотрен процесс ограничения репрессивной активности советского государства на основе ее более последовательной правовой регламентации в условиях проведения новой экономической политики. 
Ключевые слова: новая экономическая политика, законность, правоохранительная политика, кодификация советского законодательства.
Politico-legal provision of state lawenforcement policy of the RSFSR in the NEP CONDITION (1921−1927)
Kholodny M.A.
The article describes the process of limiting the repressive activity of the Soviet state on the basis of its more consistent legal regulation in the context of new economic policy.
Keywords: new economic policy, law, law enforcement policy, the codification of Soviet legislation.

Г
ибель Российской империи и последующая эпоха внутриполитических катаклизмов обусловили значительные изменения в жизни народов России. При этом к числу наиболее существенных черт нового этапа развития следует отнести глубокий кризис правосознания населения страны, девальвацию норм закона, разрушение государственного аппарата, связанный с этим значительный рост преступности, представляющий собой один из важнейших показателей болезненного состояния общества.
Провозгласив уничтожение буржуазного государства, буржуазного права, буржуазного суда, буржуазной законности, Октябрь 1917 года декларировал ценности «пролетарского» государства с его атрибутами: социалистической законностью, пролетарской справедливостью, революционной целесообразностью, коммунистической нравственностью. С этого времени началось и целенаправленное разрушение традиционных норм правосознания и правовой культуры на уровне приоритетной государственной задачи.
Глубокий кризис 1917−1920 гг., породивший состояние экономического и политического коллапса, поставил страну на грань гибели. Хозяйственная разруха усугублялась десоциализацией значительной части населения, что проявлялось в закреплении антиправовых форм поведения. При этом данные явления взаимно дополняли друг друга. В частности, ухудшению криминогенной ситуации в стране способствовало появление мощных социальных слоев, особенно активно рождавших криминальные элементы. Так, например, к разгулу традиционного уголовного деклассированного элемента добавилась фронтовая стихия. «Мощный маргинальный слой фронтовиков» (дезертиры, демобилизованные) [1] серьезно дезорганизовал жизнь страны. Преступность во многом питала и резко возросшая миграция населения.
В итоге большевики оказались в условиях «самого большого внутреннего политического кризиса» за время существования Советской власти, обнаружившего «недовольство не только значительной части крестьянства, но и рабочих» [2]. В данной ситуации им пришлось поступиться многими догмами, переосмыслить ценность революционного правотворчества масс, начать последовательную работу по созданию благоприятной правовой среды для развития России. Начавшийся в 1921 г. поворот во внутренней политике в значительной степени определялся частичной реабилитацией традиционных правовых теорий и концепций, а также основополагающих институтов, прежде всего, института законности. Отчасти он облегчался тем, что к данному времени накопилось большое количество циркуляров, приказов, инструкций, регулирующих различные стороны социально-экономической жизни.
Основное значение при этом, безусловно, имела потребность в восстановлении экономики, развитии новых экономических отношений, расширении торговых и прочих связей с зарубежными странами. «Бесправный режим и система произвола тормозят возрождение экономики» [3]. Понимание этой очевидной, хотя и не вполне приятной для власти истины потребовало новых подходов, породив призыв к укреплению уже не революционной, а социалистической законности. Особенно большое значение имели законы, регламентировавшие переход от продразверстки к продналогу и свободному товарообмену. Среди них выделим декрет ВЦИК «Об основных частных имущественных правах, признаваемых РСФСР, охраняемых ее законами и защищаемых судами РСФСР» (май 1922 г.) [4].
Немалое значение имели и факторы политического порядка, прежде всего, бюрократизация правящих элит в масштабах государства и связанный с этим процессом разгул чиновников. Именно они побудили В.И. Ленина признать факт, что государство и его аппарат способны увлечь новый режим на путь беззакония. Понимая это, в 1922 г. он заявил: «...Машина едет не туда, куда ее направляют» [5]. Возможно, осознание опасности перерождения «пролетарского государства» в подобие «азиатского деспотизма» с мощной силовой, надзорно-контрольной структурой подтолкнуло В.И. Ленина к поиску новой концепции государства. Учитывая новые реалии, он прямо заявил, что законность не может быть калужской или казанской, а должна быть общероссийской [5].
В условиях новой политической конъюнктуры В.И. Ленин утверждал: «Чем дальше идет развитие гражданского общества, тем настоятельнее необходимо выдвинуть твердый лозунг осуществления большей революционной законности» [5]. Даже глава грозной ВЧК Ф. Дзержинский в приказе по ведомству разъяснял: «Грубые признаки различения на своего или не своего по классовому признаку… можно было применять, когда советская власть была слаба, когда Деникин подходил к Орлу» [6].
О необходимости укрепления законности в РСФСР впервые публично было сказано на IX Всероссийском съезде Советов. Под влиянием его решений в течение полугода этот призыв подвергался энергичной интерпретации в речах и печати, в центре и на местах. Центральный орган партии призывал не только внимательно изучать, выполнять новые законы, но и участвовать в их создании. Например, совместно с Наркоматом труда «Правда» призывала граждан «принять активное участие в окончательной выработке нового кодекса законов о труде путем присылки своих возражений и отзывов о проекте его» [7]. Одновременно она клеймила позором нарушителей законов, всех, кто не освободился еще от «пережитков прошлого», писала о воле трудящихся, выраженной в советских законах.
Курс на укрепление законности был закреплен в резолюции XI Всероссийской конференции РКП(б) о водворении во всех областях жизни страны строгих начал революционной законности. В резолюции требовалось: «не допускать малейшего стеснения деятельности частных торговцев и предпринимателей», но вместе с тем «строжайше карать любые попытки отступления от неуклонного соблюдения законов республики» [8]. Резолюция подчеркивала также, что «строгая ответственность органов и агентов власти и граждан за нарушение созданных Советской властью законов и защищаемого ею порядка должна идти рядом с усилением гарантии личности и имущества граждан» [9].
Выделяя главную черту периода, наступившего в 1922 г., полагаем, что она состояла в утверждении правового централизма, обусловленного необходимостью создания на территории России единого правового пространства. В итоге в течение 1922 г. были приняты Уголовный, Гражданский, Земельный, Лесной и др. кодексы. К концу 1922 г. в РСФСР имелось уже более 4 тысяч нормативных актов, опубликованных в Собрании узаконений. В эти годы был определен порядок осуществления прав и свобод, закрепленных в Конституции РСФСР.
Новый курс был с особым восторгом воспринят специалистами в области юриспруденции. В частности, профессор А. Трайнин писал: «Сейчас переломный момент, когда власть зовет к законности. Ибо законность − это торжество нормы над инстинктом, законность − это верность законам, равно обязательная для власти и граждан. ...Законы могут быть либеральные и консервативные, полезные и вредные, но законности не бывает дурной или хорошей... Есть законность, как некая правовая ценность, единая и в революции и в реставрации; законность, как следование законам, без которых ни одна регулярная власть в мире, буржуазном или пролетарском, обойтись не может» [10].
Борьбу за новую – социалистическую законность стимулировали и новые тенденции в развитии преступности. В частности, по мере стабилизации внутриполитического положения все более очевидной становилась задача борьбы с экономической преступностью. Главным образом это объяснялось ростом предпринимательства в стране. Наряду с этим, в 1922−1923 гг. произошел резкий рост удельного веса дел о должностных преступлениях. По данным НКЮ РСФСР по 48 губерниям и областям РСФСР, среди осужденных за первое полугодие 1923 года за взяточничество были осуждены 29%, за растраты − 15,8%, за служебные подлоги − 4,2%. Во втором полугодии 1923 года эти цифры повысились соответственно до 34,4%, 16,6% и 5,3%. В первом полугодии 1924 года они выросли еще, достигнув соответственно 40,6%, 21,3% и 7,0% [11].
По данным сводного отчета НКЮ о деятельности судов, составленного в 1923 году, удельный вес хозяйственных преступлений возрос с 7,3% во втором полугодии 1922 г. до 32,4% в первом полугодии 1923 года [12]. Причем, как показал это в своей книге И.С. Кондурушкин (в то время помощник прокурора Республики), в большинстве случаев хозяйственные преступления тесно переплетались с взятками и другими должностными преступлениями [11]. Отсюда и сравнительно высокий уровень должностных преступлений (в 1922−1923 гг. − 4,6%−4,4%) [12]. Таким образом, хотя и иные преступления сохраняли свою опасность, все же на первый план выдвигалась задача борьбы с хозяйственными, а также должностными преступлениями.
Утверждение новых подходов к пониманию законности шло весьма непросто. Прежде всего, здесь сыграло свою роль общее негативное отношение большевиков к частному предпринимательству. Так, скептическое отношение к частной и личной собственности в полной мере отразилось в Уголовном кодексе 1922 года. Весьма показательно, что УК весьма снисходительно относился к убийцам (если у их не было политических целей). За преступления против жизни, как таковые, смертная казнь преступнику не грозила. Максимальное наказание за убийство при отягчающих обстоятельствах не превышало 10-летнего срока лишения свободы. Между тем за некоторые виды имущественных преступлений, в т.ч. за взятку, даже за кражу, УК угрожал смертной казнью. Так, к примеру, Уголовный кодекс РСФСР 1922 г. в ч. 2 ст. 130 предусматривал высшую меру наказания − расстрел − за неисполнение обязательств по договору, заключенному с государственным учреждением или предприятием, если следствием доказан явно злостный характер этих деяний [13].
Оправдывая подобные подходы, А.Я. Вышинский писал: «Рожденный в правовой борьбе против эксплуататоров наш УК рубит широко, его огненные удары грубы и резки, как сама революция» [14].
Этот вывод в полной мере относится и к другим кодексам, в частности, к принятому осенью 1922 г. Гражданскому кодексу. Его введение представляется особенно ценным в связи с тем, что ГК в наибольшей степени отразил реалии нэпа. Неслучайно он рассматривался преимущественно как регулятор частных отношений, «уступка» буржуазии и очень трудно проходил «законодательные» инстанции (ПБ, ВЦИК и пр.). Однако и Гражданский кодекс ограничивал частную собственность. Например, ограничивались размеры предприятий, которые находились в частной собственности, существовал ряд ограничений в приобретении и отчуждении имущества и т.д. [15].
Тем не менее появление четко установленного закона, несомненно, способствовало росту правосознания населения, медленно, но неуклонно поднимало авторитет закона, авторитет судебных инстанций, правоохранительных органов в целом.
В целом следует признать, что для эпохи нэпа была характерна тенденция либерализации как законодательства, так и правоохранительной практики. В частности, появление Основных начал уголовного законодательства СССР и союзных республик 31 октября 1924 г. дало новое разрешение ряда важнейших проблем уголовного права, и, естественно, должно было вызвать пересмотр общей части уголовных кодексов союзных республик, что и было сделано. В 1926 году был принят новый Уголовный кодекс, значительно отличающийся от Уголовного кодекса 1922 г.
Наиболее примечательные изменения здесь, прежде всего, выражались в общем снижении репрессий за отдельные преступления. Так, УК 1922 г. максимум лишения свободы устанавливал в 10 лет. Уголовный кодекс в редакции 1926 года сокращал этот максимальный срок и к тому же в целом ряде статей понижал предельный срок. В некоторых других (более чем в 50 новых случаях) вместо лишения свободы вводились принудительные работы без содержания под стражей. Одновременно до одного дня понижался минимальный срок лишения свободы.
Можно констатировать также заметное снижение репрессий за имущественные преступления. Так, простая кража влекла за собой по УК 1926 г. лишение свободы или принудительные работы на срок не до 6 мес., как это было по УК 1922 г. (ст. 180-а), а до 3 месяцев (УК 1926 г., ст. 162 п. «а»), квалифицированная кража из государственных складов и т.п. − лишение свободы не на срок не ниже 3 лет (УК 1922 г., ст. 180 п. «ж»), а на срок до 2 лет или принудительные работы на срок до 1 года (УК 1926 г., ст. 162 п. «г»). 
В новом кодексе было сокращено количество «расстрельных» статей. В частности, в плане реализации принципа гуманизма весьма показательным было издание манифеста второй сессии ЦИК СССР от 15 октября 1927 г., в соответствии с которым к смертной казни могли приговариваться только лица, виновные в государственных воинских преступлениях и вооруженном разбое [16]. Во исполнение этого закона смертная казнь была исключена из санкций статей о должностных преступлениях (ст. 110, 112, 114, 116, 117). В этом же году были значительно расширены возможности применения института погашения судимости [17].
И все же после июльского пленума ЦК ВКП(б) 1926 г. начался постепенный процесс сворачивания нэпа, еще медленный и осторожный, но вполне ощутимый – в частности, по усилившейся антинэпмановской и антикулацкой риторике. Государство уже не скрывало своего отрицательного отношения к частному капиталу и нэпманам и при любом удобном случае старалось это подчеркнуть. Частная собственность изображалась как явление, чуждое пролетариату и советскому государству в целом. В газетных заметках и журнальных статьях преобладали сообщения о вытеснении и ликвидации частного капитала. Сведения о его допущении и регулировании отсутствовали. На первый план выходили материалы и суждения, призванные осветить негативные черты деятельности нэпманов, проиллюстрировать их исключительно хищническую природу, противозаконную практику, отрицательное влияние на процесс формирования советского общества.
В новых условиях довольно быстро перестал отвечать требованиям жизни Гражданский кодекс РСФСР. И.С. Перетерский даже писал в одной из своих статей: «Гражданский кодекс доживает свою жизнь. Многое в нем устарело, многое в нем неудачно, и скорейшая замена его новым кодексом является необходимой» [18].
В итоге если ранее самым большим недостатком советского законодательства была его слишком большая «текучесть», то на закате нэпа большевистское государство, «вытесняя» частника в основном чисто административными, репрессивными методами, начало также усиливать чрезвычайное законодательство. В частности, на протяжении января 1928 г. применительно к хлебозаготовкам были введены в действие следующие статьи Уголовного Кодекса РСФСР, принятого в 1926 г.: статья 107 − против спекуляции частных скупщиков; статья 105 − против «пособников спекуляции из низового аппарата», статья 60 − против недоимщиков при взимании налогов и других платежей. Статья 107, которая имела в виду спекулянтов и перекупщиков, с января 1928 г. стала применяться и к «держателям хлеба», в том числе к крестьянам-производителям, отказывающимся сдавать продукцию заготовителям по явно заниженным ценам.
Таким образом, новая нормативно-правовая практика и правоохранительная политика в целом в 1927−1928 гг. убедительно показали, что эпоха нэпа закончилась. 
Литература
1. Курышев И.В. Социально-психологический облик крестьянства Западной Сибири в годы гражданской войны (по материалам периодической печати). Дисс. … канд. ист. наук. − Томск, 1998.
2. Ленин В.И. Пять лет Российской революции и перспективы мировой революции. Доклад на IV конгрессе Коминтерна 13 ноября / Полн. собр. соч. − Т. 45.
3. Сорокин П.А. Современное состояние России / Новый мир. − 1992. − №4.
4. СУ РСФСР. − 1922. − № 36.
5. Ленин В.И. Полн. собр. соч. – Т. 45. 
6. Из истории Всероссийской чрезвычайной комиссии (1917−1921 гг.): Сб. документов. − М., 1958.
7. Правда. − 1922. − 19 июля.
8. СУ РСФСР. − 1922. − № 4. − Ст. 14.
9. Директивы КПСС и Советского правительства по хозяйственным вопросам. Сборник документов. – М., 1957. 
10. Трайнин А. О революционной законности // Право и жизнь. − 1922. − Кн. 1.
11. Кондурушкин И.С. Частный капитал перед советским судом. − М.−Л., 1927.
12. Еженедельник Советской юстиции. − 1923. − № 51−52.
13. СУ РСФСР. − 1922. − №15. − Ст. 153.
14. ЕСЮ. − 1923. − № 30.
15. Развитие кодификации советского государства. − М., 1968.
16. СУ РСФСР. − 1927. − № 110. − Ст. 737.
17. СЗ СССР. − 1927. − № 35. − Ст. 365; № 12. − Ст. 122.
18. Перетерский И.С. Советские гражданские кодексы / Советское государство и право. − 1927. − № 6.

УДК 27-732
ББК 63.3(2)
Взаимоотношения уполномоченных Совета по делам РПЦ с местными органами власти в период Великой Отечественной войны (открытие храмов в Верхнем Поволжье)
О.С. Смирнова, Ивановский государственный университет, (4932) 32-62-10
В статье рассматривается открытие храмов в областях Верхнего Поволжья в 1943–1945 гг. с точки зрения взаимоотношений уполномоченных Совета по делам РПЦ (СДРПЦ) с местной управленческой элитой. Отмечаются положительные результаты деятельности кураторов государственно-церковных отношений в возрождении церковной организации.
Ключевые слова: уполномоченные СДРПЦ, местная управленческая элита, открытие храмов.
Relationships between representatives of Council for Russian Orthodox Church Affairs 
and local authorities during the Great Patriotic War (opening of churches at the Upper Volga region)
Smirnova O.S.
The article considers the opening of churches in the Upper Volga region in 1943–1945 viewed through the relationships between the representatives of Council for Russian Orthodox Church Affairs (CROCA) and the local administrative elite. Positive results of the activity of state-church relations curators in revival of church organization are stressed. 
Keywords: CROCA representatives, local administrative elite, opening of temples.

С
 началом Великой Отечественной войны государство отказывается от прямых гонений на церковь, решая использовать ее ресурсы для консолидации населения внутри страны и повышения своего авторитета на международной арене. 14 сентября 1943 г. СНК СССР утвердил создание Совета по делам РПЦ. Его уполномоченные на местах осуществляли контроль над соблюдением и правилами применения законодательства о культах местными религиозными организациями, служителями культа, местными советскими органами, должностными лицами и остальными гражданами; рассматривали заявления граждан [8, с. 339].
Формирование института уполномоченных СДРПЦ происходило в недрах местных органов власти, но зачастую задачи и методы их работы заметно различались. С появлением официальных государственных кураторов местные власти перестали быть полноправными хозяевами в решении церковного вопроса. Непонимание значимости поворота в сторону сотрудничества государства с церковью приводило к недооценке функций уполномоченных со стороны областного руководства, а опыт взаимодействия районных властей с церковными структурами до 1943 г. порождал противоречия и даже противодействие новому институту. Наиболее явно утверждение института уполномоченных в системе советской номенклатуры заметно в процессе открытия храмов. С принятием постановления СНК «О порядке открытия церквей» от 28.11.43, проверенные уполномоченным заявления вносились для обсуждения на заседание облисполкома, где они могли быть утверждены или отклонены. В случае положительного решения ходатайства отправлялись в СДРПЦ для окончательного утверждения с согласованием в СНК [4, с. 91]. При этом снизить влияние местных властей в вопросе регулирования взаимоотношений с церковью можно было только благодаря функционированию института уполномоченных СДРПЦ на местах, так как именно уполномоченные организовывали контроль над соблюдением норм законодательства на региональном уровне.
Необходимо подчеркнуть, что постановление «О порядке открытия церквей» от 28.11.43 разрешало, но отнюдь не облегчало процесс образования новых приходских общин. Основная роль в отводе ходатайств передавалась от местных властей, руководствовавшихся в этом вопросе своими узкими интересами, к уполномоченному СДРПЦ, проводившему государственный курс в осуществлении связи с церковью. Необходимо заметить, что доля отклоненных ходатайств уполномоченными в областях Верхнего Поволжья была ниже по сравнению с другими регионами, составляя 20–25 % [3, оп. 2, д. 5, л. 90], в то время как, например, в Горьковской области она составляла 30%, а в Калининской – 35% [7, л. 20].
На завершающем этапе войны, когда нужда в политическом компромиссе с церковью отпала, произошли негативные изменения в отношении партийной элиты к церкви. При этом местные власти искусственно ограничивали влияние религиозных организаций. Ивановский уполномоченный С.А. Виноградов докладывал в СДРПЦ, что районные власти, выступая против открытия храмов, подают уполномоченному заведомо ложные сведения о состоянии церковных зданий [1]. В этих условиях главной задачей уполномоченных становилось упорядочить религиозную жизнь и вопреки сопротивлению местных властей создавать условия налаживания взаимоотношений с церковной организацией. Основные усилия были направлены на равномерность распределения церквей по районам.
Углубление процесса легализации положения церкви в государстве создавало дополнительные условия для нормализации отношений с религиозными структурами, а активизация антицерковных настроений местных властей порождала недовольство верующих. В этой ситуации уполномоченные СДРПЦ в областях Верхнего Поволжья старались разрядить обстановку. Ивановский уполномоченный С.А. Виноградов даже пошёл на отступление от законодательных норм, рекомендовав для снятия напряжения в ситуации с ходатайствами об открытии церкви в с. Ильинское возобновить службу в храме, находящемся всего в трёх километрах от действовавшей в соседнем селе церкви [3, л. 13]. Кроме того, уполномоченный поддерживал открытие второго храма для верующих г. Иваново в ближайшем селе и просил СДРПЦ ускорить процесс рассмотрения заявлений, одобренных облисполкомом [2, л. 15].
Итогом работы уполномоченных СДРПЦ в областях Верхнего Поволжья в период с 1944 по 1945 гг. стало открытие в Ярославской области 21 храма (общее число – 143), в Костромской – 14 храмов (80), во Владимирской – 17 храмов (61), в Ивановской – 19 храмов (36) [6, л. 41]. Деятельность уполномоченных СДРПЦ осуществлялась в рамках существовавшего законодательства о религии и строго контролировалась партийными структурами. Поэтому возможности для поддержки возрождения церковной организации были крайне скудны. В результате процент удовлетворения ходатайств об открытии храмов в областях Верхнего Поволжья в 1944–1945 гг. составил 5% [5, с. 21], что даже ниже, чем по Советскому Союзу в целом – 8,6% [9, с. 52].
Формирование института уполномоченных СДРПЦ в 1943–1945 гг. проходило в рамках потепления государственно-церковных отношений во время Великой Отечественной войны. Уполномоченные в начале своей работы столкнулись с абсолютной стихийностью и непоследовательностью решения религиозного вопроса местными органами власти. Основной причиной этому послужила идеологическая несовместимость позиций местных властей с тактическим изменением государственной политики в отношении церкви и непонимание ими политических задач этого процесса, прикрываемое отсутствием четкой юридической базы государственно-церковных отношений. При этом институт уполномоченных способствовал смягчению жесткой антицерковной позиции местных чиновников, амортизируя отношения светской власти и церковного актива в решении важного на тот момент вопроса открытия храмов.
Литература
1.	 Государственный архив Ивановской области. – Ф.Р.-2953. – Оп. 1. – Д. 372. – Л. 70; Государственный архив Костромской области. Ф.Р.- 2102. – Оп. 3. – Д. 15. – Л. 13; Государственный архив Ярославской области. Ф.Р.- 1033. – Оп. 1. – Д. 31. – Л. 25.
2.	 ГАИО Ф.Р.-2953. – Оп. 1. – Д. 366.
3.	 Государственный архив Российской федерации. Ф.Р.- 6991. – Оп. 1. – Д. 15.
4.	 Горун С. Русская Православная церковь при Святейших патриархах Сергии и Алексии II / Вестник российского христианского движения. – 1990. – № 158.
5.	 Прядкина О.А. Взаимоотношения советского государства и Русской Православной церкви в 1941–1954 гг. (на материалах Верхнего Поволжья). Автореф. дис. на соискание степени канд. ист. наук. – Кострома, 2004.
6.	 Российский государственный архив социально-политической истории. – Ф. 82. – Оп. 2. – Д. 499.
7.	 РГАСПИ – Ф. 17. – Оп.125. – Д. 593.
8.	 Русская Православная Церковь в советское время (1917–1991). Материалы и документы по истории отношений между государством и Церковью /Составитель Штриккер Г. Кн. 1. – М., 1995.
9.	 Шин Д.Х. Деятельность СДРПЦ при Совмине СССР в первое десятилетие его существования. 1943–1953 гг. Дис. … докт. ист. наук. – М., 2002.

УДК 94
ББК 65.9
Начальный этап политико-правового обеспечения процесса возрождения российского предпринимательства (1990−1994 гг.): закономерности и отраслевой аспект
В.В. Марков, Институт технологии туризма, (495) 496-35-44
В статье исследуются особенности разработки и реализации государственной политики в сфере развития предпринимательства на начальном этапе рыночных реформ.
Ключевые слова: рынок, предпринимательство, приватизация, строительство.
The initial stage of politiko-legal maintenance of process of revival of the Russian business (1990−1994): laws and branch aspect
Markov V.V.
In this paper we study features of development and implementation of public policy in the field of enterprise development at the initial stage of market reforms. 
Keywords: market, entrepreneurship, privatization, construction.

Р
азвернувшиеся в нашей стране с рубежа 1990-х годов рыночные реформы радикально изменили отношения собственности и в конечном счете все стороны российской социально-экономической и политической жизни. Наиболее значимыми в данном контексте следует считать процессы разгосударствления экономики и возрождения предпринимательства.
Исходным пунктом становления предпринимательства как принципиально нового типа организации хозяйственной деятельности стали законы РСФСР «О собственности в РСФСР» (декабрь 1990 г.) и «О предприятиях и предпринимательской деятельности» (декабрь 1990 г.). При этом в соответствии с последним актом статус предпринимателя и ведение предпринимательской деятельности определялись через государственную регистрацию, которая могла осуществляться без привлечения наемного труда (индивидуальная трудовая деятельность) и с привлечением наемных работников [1]. Особый акцент в законах был сделан на обеспечении равных условий деятельности всех хозяйственных субъектов, независимо от форм собственности, в частности, на недопущении отказа в регистрации предпринимательской деятельности, равном праве доступа всех субъектов предпринимательской деятельности к финансовым, материальным, природным, информационным ресурсам и т.д. Эти правовые положения служили отправным моментом для реформирования многих тысяч хозяйствующих субъектов.
Дальнейшее продвижение по пути возрождения предпринимательства в решающей степени было связано с успехами процесса российской суверенизации. Особенно важную роль в становлении предпринимательства сыграли такие правовые акты, как Закон от 22 марта 1991 г. «О конкуренции и ограничении монополистической деятельности на товарных рынках» (с изменениями от 24 июня 1991 г.) и Закон от 3 июля 1991 г. «О приватизации государственных и муниципальных предприятий». В начале 90-х годов специальным нормативным документом по поддержке малого предпринимательства стало постановление Совета Министров РСФСР от 18 июля 1991 г. «О мерах по поддержке и развитию малых предприятий в РСФСР» [2], в соответствии с которым малыми предприятиями признавались предприятия всех организационно-правовых форм, установленных законом «О предприятиях и предпринимательской деятельности».
Как ни парадоксально, но распад СССР и развитие России как суверенного государства, напротив, привели к существенному ослаблению взвешенного политико-правового обеспечения предпринимательской активности. Основной чертой наступившего периода стало то, что важнейшие государственные документы, определявшие основной вектор развития предпринимательства, теперь в основном исходили от структур исполнительной власти.
Прежде всего, в 1992 г. решающее значение для активизации процесса становления и развития института предпринимательства имело принятие указов Президента РФ − «О Государственном комитете Российской Федерации по антимонопольной политике и поддержке новых экономических структур» и «Об организационных мерах по развитию малого и среднего бизнеса в Российской Федерации» [3]. В целом они послужили важным стимулом для последующих решений правительства России в указанных сферах.
Так, 11 мая 1993 г. Совет Министров РФ принял постановление «О первоочередных мерах по развитию и государственной поддержке малого предпринимательства в Российской Федерации». Им утверждался комплекс первоочередных мер по развитию и государственной поддержке малого предпринимательства, определялись задачи министерств и ведомств в данной сфере, устанавливался перечень приоритетных видов деятельности малых предприятий с точки зрения оказания им государственной поддержки. В постановлении рекомендовалось в первую очередь сосредоточить внимание на производстве и переработке сельскохозяйственной продукции, продовольственных, промышленных товаров, товаров народного потребления, лекарственных препаратов и медицинской техники; оказании производственных, коммунальных и бытовых услуг; строительстве объектов жилищного, производственного и социального назначения; инновационной деятельности [4].
Для реализации решений Президента и Правительства по развитию предпринимательства в стране, в центре и регионах были созданы особые органы содействия и управления предпринимательскими процессами. В соответствии с постановлением Правительства РФ от 16 марта 1993 г. при нем был создан Совет по развитию малого и среднего бизнеса. А в мае 1993 г. этот орган был преобразован в Совет по развитию предпринимательства при Совете Министров − Правительстве РФ. В становлении предпринимательства, развитии малого и среднего бизнеса, наряду с законодательной поддержкой, принципиально важными стали также финансовые стимулы и инвестиции в предприятия малого бизнеса. С этой целью в соответствии с постановлением Совета Министров − Правительства РФ (апрель 1993 г.) был создан специальный Фонд поддержки предпринимательства и развития конкуренции [5].
Большую роль в развитии предпринимательской деятельности в стране сыграло постановление Правительства Российской Федерации от 29 апреля 1994 г. «О мерах государственной поддержки малого предпринимательства в Российской Федерации в 1994−1995 годах». Им была впервые одобрена Федеральная программа государственной поддержки малого предпринимательства (на 1994−1995 гг.). Основные направления и приоритеты в сфере поддержки предпринимательства состояли при этом в совершенствовании законодательства, развитии системы финансово-кредитной поддержки малого предпринимательства, информационном и консультационном обеспечении малых предприятий, содействии их участию в реализации контрактов для государственных нужд, активизации внешнеэкономической деятельности, развитии объектов инфраструктуры поддержки малого бизнеса на региональном уровне и т.д.
Наряду с этим, целый ряд постановлений правительства, принятых в 1994 г., были посвящены решению конкретных проблем предпринимательства.
В частности, для строительной отрасли наиболее существенное значение имело постановление от 1 декабря 1994 г. «О мерах по обеспечению участия малых негосударственных предприятий в реализации государственных программ и выполнении заказов для государственных нужд». В нем Правительство запланировало создание условий для участия малых предприятий в реализации государственных программ, в том числе участие малых предприятий в конкурсном отборе при размещении заказов на выполнение работ для государственных нужд. В этом же контексте следует рассматривать постановление Правительства от 24 декабря 1994 г. «О лицензировании отдельных видов деятельности», в котором был определен перечень видов деятельности, подлежащих лицензированию. Одновременно была упорядочена процедура и установлены единые требования к ведению лицензионной деятельности на федеральном и региональном уровнях [6].
Тем самым российское предпринимательство получило основные ориентиры развития, однако так и не приобрело серьезной финансово-экономической поддержки.
Литература
1. Ведомости Съезда народных депутатов РСФСР и Верховного Совета РСФСР. − № 30. − 1990 – № 30.
2. Мирзоев Г.Б. Юридическая защита предпринимательства в России. − М., 1996.
3. Ведомости Съезда народных депутатов и ВС РСФСР. − 1992. − № 49. 
4. Собрание актов Президента и Правительства РФ. − 1993. − № 20. 
5. Собрание актов Президента и Правительства РФ. − №23. − 7 июня 1993. 
6. РГАЭ. Коллекция документов.

УДК 94
ББК 63.3
Идейное и организационное оформление национально-патриотического движения в Российской Федерации на рубеже 1980–1990-х гг. (на примере Демократической партии России)
Д.А. Ступаков, кандидат исторических наук, доцент кафедры истории МПГУ, (495) 438-17-41
В статье исследуются особенности начального этапа возрождения российской многопартийности в условиях перестройки и раннего постсоветского общества.
Ключевые слова: многопартийность, политическая система, национально-патриотическое движение, Демократическая партия России.
Ideological and organizational registration of national-patriotic movement in the Russian Federation on a boundary of 1980−1990 (On an example of Democratic party of Russia)
Stupakov D.A.
This article investigates the initial phase of recovery particularly multiparty system in Russia in conditions of «perestroika» and early post-Soviet society.
Keywords: multi-party system, political system, national-patriotic movement, the Democratic Party of Russia.

И
дейный кризис КПСС и политика ограниченной «гласности» и умеренной демократизации советского общества в 1988−1989 гг. являлись главными причинами активизации общественно-политического движения в СССР. Появление альтернативных политических групп и организаций отражало объективную потребность поиска выхода из создавшегося критического положения в экономике и политической сфере на иных основах, нежели предлагало руководство КПСС и СССР.
Одной из наиболее активных оппозиционных партий рубежа 1980−1990-х гг. являлась ДПР. После августовского путча, когда многие республики объявили о своей независимости, а подписание договора о создании ССГ было сорвано, это вызвало озабоченность в руководстве партии. Н. Травкин заявил, что образование на месте Союза 15-ти независимых государств может иметь катастрофические последствия, так как резко ухудшится экономическая ситуация, и затруднительным представляется соблюдение прав национальных меньшинств [1]. Подобная ситуация, по его мнению, объяснялась «политическими амбициями республиканских лидеров» [2].
Распад страны серьезно повлиял на позицию ДПР по национальному вопросу. Его предполагалось решать в несколько этапов. Первым шагом должно было стать подписание союзного договора. В республиках, отказавшихся его подписать, планировалось провести референдумы о самоопределении в местах компактного проживания нацменьшинств (подразумевалось русскоязычное население). В случае отказа в проведении референдума − руководство России должно начать переговоры о границах, соблюдении прав человека и «защищать права человека всеми ... имеющимися средствами» [3]. Было указано на необходимость защиты Россией прав русскоязычного населения. Таким образом, партией была занята достаточно радикальная позиция, и хотя в дальнейшем она была несколько смягчена, тем не менее возникла возможность разногласий внутри «Демроссии», где по этому вопросу придерживались совершенно иных взглядов.
В октябре 1991 г. руководство партии обвинило демократическое крыло КПСС, назвавшееся ДДР, в узурпации власти, средств массовой информации и зажиме оппозиции. По их мнению, ДДР практически заняло место правящей партии. Позиция партии по экономическим вопросам в этот период была также завязана на межреспубликанские отношения на территории бывшего СССР. ДПР призывала к сохранению единого экономического пространства. Экономические требования не претерпели серьезных изменений; в качестве приоритетов назывались радикальная экономическая реформа, стабилизация финансов и борьба с инфляцией. Видимо, до начала воплощения этих идей в жизнь мало кто представлял, во что это может вылиться; и что поддерживать такие идеи для политической партии будет небезопасно с точки зрения ее популярности. Руководство ДПР осознавало, что президенту придется пойти на непопулярные меры в экономической и социальной сферах. Партия подтвердила свой государственнический уклон, заявив, что при приватизации приоритет должен отдаваться отечественным предпринимателям. Указывалось также на значительную роль директорского корпуса, хотя шаги партии в эту сторону явственно обозначились несколько позднее.
Заметный дрейф партии в сторону политического центра, особенно наглядный в национально-государственных вопросах, привел к расколу в рядах «Демроссии». В ноябре 1991 г. делегация ДПР, а вместе с ней и делегации КДП − ПНС, РХДД покинули II съезд движения «Демроссия». Заседание Правления партии, состоявшееся 16−17 ноября, поддержало ее решение, заявив о нецелесообразности дальнейшего пребывания партии в рядах «Демроссии» по ряду причин. Прежде всего, из-за идей руководства движения о превращении Союза в «непонятное сообщество суверенных государств», а также поддержки национально-сепаратистских и либерально-коммунистических движений в бывших союзных республиках и внутри России. По этой причине в свое время ДПР, РХДД, КДП (ПНС) отказались войти в Демконгресс и сформировали блок «Народное согласие».
Но была и другая причина. В устав движения был введен пункт об индивидуальном членстве, в то время как ДПР традиционно входила в него в качестве коллективного члена. Руководство ДПР усмотрело в этом угрозу своей партии, стремление «ДР» увеличить свою численность за чужой счет. Наконец, по мнению Правления, интересы представителей блока «Народное согласие» были ущемлены при организации II съезда «Демроссии» (непроведение консультаций при формировании рабочих органов, непредоставление слова для содоклада, нарушение регламента и др.), что говорит о желании руководства движения вытолкнуть из «ДР» партии «Народного согласия». Тем не менее за региональными организациями ДПР было оставлено право самостоятельно решать вопрос о степени участия в местных отделениях «Демроссии» [4]. Это можно считать признаком того, что конфликт в основном происходил на уровне руководства, не простираясь вглубь, а также показателем недифференцированности демократического движения на местах. В пользу подобного утверждения говорит тот факт, что решение делегации ДПР не было поддержано лидерами ряда местных организаций партии, в частности, в своем интервью «Демократической газете» Председатель Исполкома ДПР Валерий Хомяков упоминал Новосибирскую и Волгоградскую организации [5]. Таким образом, ДПР на данном этапе стремилась включить в себя ряд партий сходной политической ориентации, одновременно стараясь избежать собственного вхождения в состав «Демроссии». Деятельность последней была направлена на овладение аппаратами демпартий и установление контроля над ними. Двойное подчинение местных органов ДПР могло привести к размыванию структуры партии.
III съезд ДПР прошел 7−8 декабря 1991 г. На нем присутствовало 666 делегатов с правом решающего голоса и 82 − с правом совещательного, в том числе 162 народных депутата различного уровня, представлявших более 70 тысяч членов партии. В качестве гостей на съезде присутствовали М. Астафьев, В. Аксючиц.
III съезд внес ряд изменений в программу. Травкин, выступая с докладом на съезде, заявил, что союзный договор необходимо подписывать вне зависимости от того, подпишут ли его все республики или же только часть, и подпишет ли его Украина. С остальными республиками необходимо будет вести переговоры о границах, торговать по мировым ценам.
III съезд ДПР принял обращение к народным депутатам РСФСР с призывом голосовать за ССГ. В программу ДПР, принятую на III съезде, было внесено положение о том, что ДПР будет «...твердо стоять на почве российского традиционализма, отстаивать исторически сложившиеся российские ценности и традиции, всемерно способствуя их возрождению». В вопросе о государственном устройстве России было заявлено о необходимости создания «сильного демократического государства». Было добавлено, что государство должно гарантировать свободу печати, радио, телевидения, не допускать существования политических организаций, проповедующих любые формы насилия. Систему Советов предложено было заменить парламентско-президентской формой власти, где избранный по многопартийной системе парламент станет постоянно действующим законодательным органом. Россия должна быть единым федеративным государством. Предполагалось отказаться от национально-территориального принципа государственного устройства, постепенно уравняв права краев, областей, автономий.
Экономические положения программы были несколько смещены. В качестве приоритетов экономической политики назывались «достаточный экономический рост, благосостояние, стабильность цен». Заявлено было о политике социального партнерства вместо классовой борьбы. Вместе с тем были сохранены положения о необходимости либерализации цен, жесткой кредитной политики, пересмотра социальных программ с учетом имеющихся ресурсов. Говорилось о введении частной собственности на землю, приватизации, в первую очередь «малой».
На третьем съезде структура партии стала более разветвленной. Консультативно-политический совет был разделен на Политсовет как собственно партийный орган, и Совет экспертов при нем. Председатель Политсовета был введен в Правление. Впервые была введена взаимная ответственность партии и депутатов, избранных по ее спискам. В устав включено понятие «обязательство чести», согласно которому депутат, выбранный по партийному списку, выходя из партии, слагает с себя депутатские полномочия. Подчеркнуто, что депутат подотчетен партийной фракции, Съезду ДПР и решениям, принятым на совместном заседании Правления и фракции (п. 5.4). Определено условие создания фракции: ее платформу должны поддерживать не менее 10 процентов членов ДПР [6].
В устав также были введены положения, которые позволяли вышестоящей организации приостанавливать членство руководителей региональных организаций и исключать их из партии, а также предлагать нижестоящим организациям кандидатуры для выдвижения на Съезд.
Данная поправка в Устав окончательно разрешила конфликт, который тянулся еще с момента образования «Народного согласия», между руководством ДПР и Правлением Новосибирской областной организации. Большая часть Новосибирской организации во главе с председателем Я. Савченко стояла на позициях «Демократической России», в то же время существовала и так называемая «Травкинская фракция Новосибирской организации ДПР», которую возглавлял В. Широков. Скандал разразился на II съезде «Демократической России», когда Я. Савченко публично заявил с трибуны съезда, «что НОО ДПР остается в составе движения ДР» [7].
На состоявшемся вскоре заседании Правления ДПР (16−17 ноября 1991 года) было принято постановление, в котором было отмечено, что «неоднократные выступления Савченко Я.Е. в средствах массовой информации... противоречат программным принципам партии и... привели к расколу НОО ДПР». Далее предлагалось В. Широкову сформировать «временный координирующий орган НОО ДПР», который бы «приостановил деятельность Савченко Я.Е. на посту председателя НОО ДПР и решил вопрос о его дальнейшем пребывании в ДПР» [8].
Я. Савченко не смирился с решением Правления ДПР, приехал на III съезд и пытался отстоять свои взгляды, но был захлопан и согнан с трибуны съезда. После этого вместе с группой своих сторонников Я. Савченко основал в Новосибирске Независимую Демократическую партию, которая вскоре растворилась в «Демократической России» [9]. Новую Новосибирскую организацию возглавил верный «травкинец» В. Широков.
Подписание руководителями трех республик Беловежского соглашения было крайне негативно встречено руководством ДПР. 10 декабря 1991 г. ДПР провела митинг на Манежной площади в знак протеста против подписания договора по образованию СНГ, собравший до 4000 человек [10]. Он довольно дорого обошелся партии. После проведения митинга часть членов ДПР высказалась против позиции руководства (в частности, заместитель председателя партии А. Терехов, председатель Политсовета С.С. Шаталин) [11]. Согласно выступлению Председателя Московской организации ДПР Полуэктова В.В. на Конференции МО ДПР, состоявшейся 8 ноября 1992 г., за прошедший год численность МО ДПР, в том числе в результате митинга, уменьшилась с 2600 до 1500 человек. Большинство региональных организаций выразили свое несогласие с позицией центрального Правления ДПР, буквально завалив его телеграммами и факсами с заявлениями протеста [12], а в некоторых, как, например, в Саратовской организации, произошел даже раскол  [13].
Понимая, что данная ситуация может привести к кризису партии, Исполком собирает 28 декабря 1991 г. Правление партии. На заседании Правления выясняется, что в принципе большая часть руководителей с мест не одобряет идею СНГ, а главная причина их недовольства кроется в том, что решение о митинге было принято без их участия. В конечном итоге Правление постановило считать митинг «ошибкой в тактическом отношении». Кроме того, на Правлении было принято решение о концепции Политсовета ДПР как органа коллегиального принятия решений с функциональным распределением обязанностей между его членами. В Политсовет, помимо москвичей, вошли руководители («первые секретари обкомов») наиболее крупных организаций. В связи с уходом С. Шаталина на пост Председателя Политсовета был избран Н. Травкин; его заместителем стал Е. Малкин [14].
Подводя итог деятельности ДПР на рубеже 1980−1990-х гг., можно сказать, что партия прошла один из самых трудных моментов в жизни любой политической организации − момент рождения и становления − достаточно успешно. Были приняты Программа и Устав, структурированы региональные организации (на момент III-го съезда ДПР их число составило 600) [15], ни одно из более или менее заметных событий в жизни страны в этот период истории не прошло без активного участия ДПР. Характерной особенностью ДПР к концу 1991 г. стало то, что она превратилась после долгой борьбы в партию одного лидера, которым стал Н. Травкин. В принципе жесткий устав ДПР отражает тот факт, что, будучи долгое время членом КПСС, Н. Травкин вольно или невольно перенес ее централизованную структуру на свое детище, создав таким образом своего рода «АНТИ-КПСС». Однако подобная структура не позволяет достаточно гибко учитывать интересы регионов, что в условиях регионализации политики может привести к определенным сложностям.
К концу 1991 г. ДПР превратилась в партию, сочетающую либерально-консервативные программные положения с жесткой централизованной структурой. Находясь в составе крупнейшего оппозиционного КПСС движения «Демократическая Россия», объединявшего в тот момент наиболее заметные партии демократической ориентации, ДПР в то же время выступила с инициативой создания Конструктивно-демократического блока «Народное согласие». Участники блока, в который помимо ДПР вошли еще Российское христианско-демократическое движение и Конституционно-демократическая партия − Партия народной свободы, выступали с резкой критикой концепции «Единая, но делимая Россия» в приверженности к которой они обвиняли основную часть руководства «Демократической России» [16].
Дальнейшая эволюция идеологии ДПР в сторону политического центризма привела партию к созданию весной 1992 г. коалиции «Гражданский Союз». Образованный ДПР вместе с такими крупнейшими политическими структурами того времени, какими были Народная партия «Свободная Россия» и Всероссийский Союз «Обновление», блок «Гражданский Союз» был влиятельной политической силой в российском обществе, которая не только контролировала Съезд народных депутатов РСФСР, но и вела переговоры с Президентом РФ Ельциным, требуя от него отставки Правительства Гайдара [17]. Однако в силу ряда объективных и субъективных причин к декабрю 1993 г., когда состоялись выборы в Государственную Думу ФС РФ, «Гражданский Союз» практически распался, и ДПР приняла участие в выборах как самостоятельная организация. Набрав 5,5%, Демократическая партия России смогла провести в Государственную Думу своих представителей, которые образовали в ней одноименную фракцию. В новом российском парламенте ДПРовцам удалось, несмотря на свою малочисленность, занять один из ключевых Комитетов и инициировать ряд важных политических акций.
В результате обострившейся внутрипартийной борьбы, в конце 1994 г. партию был вынужден покинуть ее бессменный с 1990 г. лидер Н.И. Травкин. Новое партийное руководство в лице С.Ю. Глазьева и С.С. Говорухина не смогло консолидировать партию. К парламентским выборам 1995 г. ДПР подошла настолько ослабленной и разобщенной, что не смогла принять в них самостоятельное участие. Поражение на выборах избирательных образований, в которые входили члены ДПР («Конгресс русских общин» и «Блок Станислава Говорухина»), лишило партию парламентского представительства и по сути своей послужило катализатором партийного кризиса. В последующие годы руководству партии не удалось преодолеть кризисные явления, происходившие в ДПР, что в конечном итоге привело практически к полному исключению партии из политической жизни современной России.
Литература
1. ДПР. Без слухов и домыслов. − М., 1991.
2. Позиция партии «О ситуации в стране и задачах ДПР» // ДПР. Без слухов и домыслов. − М., 1991.
3. Позиция партии по межнациональным отношениям // ДПР. Без слухов и домыслов − М., 1991.
4. Позиция Правления ДПР 16 − 17.11.1991 г. по итогам II съезда движения «Демроссия»// Архив Исполкома ДПР. Фонд «Протоколы». Дело «Протоколы Правления 1992−93 г.».
5. Демократическая газета. − 1991. − № 21 (24).
6. Материалы III съезда ДПР. − М., 1992.
7. Архив Исполкома ДПР. Фонд «Регионы». Дело «Новосибирск».
8. Постановление Правления ДПР № 312-Д от 17.11.1991 г.// Архив Исполкома ДПР. Фонд «Регионы». Дело «Новосибирск».
9. Прибыловский В. Словарь новых политических партий и организаций России. − М., 1992.
10. Демократическая газета. − 1991. − № 25 (28).
11. Протокол заседания Правления ДПР от 28.12.1991 // Архив Исполкома ДПР. Фонд «Протоколы». Дело «Протоколы Правления 1991 г.».
12. Заявления Пензенской, Дмитровской, Подольской, Обнинской, Челябинской организаций ДПР// Архив Исполкома ДПР. Фонд «Регионы». Дела «Пенза», «Московская область», «Челябинск».
13. Архив Исполкома ДПР. Фонд «Регионы». Дело «Саратов».
14. Протокол заседания Правления ДПР от 28.12.1991// Архив Исполкома ДПР. Фонд «Протоколы». Дело «Протоколы Правления 1991 г.».
15. Материалы III съезда ДПР. − М., 1992.
16. Коргунюк Ю.Г. Современная российская многопартийность. − М., 1999.
17. Эпоха Ельцина. Очерки политической истории. − М., 2001.

УДК 94
ББК 
К вопросу о протекционизме в российской таможенной политике: из исторического опыта 
постсоветских реформ
Ю.А. Павловская, преподаватель Института технологии туризма, (495) 993-31-00
В статье осуществлен анализ процесса выработки принципиальных подходов к разработке и реализации таможенной политики в постсоветской России, выявлены основные особенности применения исторического опыта протекционизма.
Ключевые слова: таможенная политика, протекционизм, рыночные реформы, история рыночных реформ.
On protectionism in Russia's customs policy: from the historical experience of post-Soviet reforms
Pavlovskaya Yu.A.
The process of formulating policy approaches to the development and implementation of customs policy in the post-Soviet Russia is analyzed, the main features of the historical experience of protectionism are revealed. 
Keywords: customs policy, protectionism, market reforms, the history of market reforms. 

С
 рубежа 1990-х годов в России развернулись экономические реформы, для которых трудно подобрать исторический аналог − как по срокам, так и по масштабам реализации. Изменения экономических условий развития страны затронули и ее внешнеэкономическую деятельность. Проводимые рыночные реформы в качестве одного из главных своих направлений предполагали либерализацию внешнеторгового оборота, в том числе демонтаж государственной монополии внешней торговли. В данной связи вслед за последовавшим политическим кризисом 1991-го г., распадом СССР и появлением новых пограничных государств и демаркационных линий в России возрождается нормальная практика таможенно-тарифного регулирования внешнеэкономической деятельности как составная часть таможенной политики государства. Эта деятельность стала опираться на сочетание частноправовых принципов, заложенных в российских гражданских законах, с учетом национальных интересов государства, в духе ст. 55 Конституции РФ, которая возложила обязанность на государство обеспечивать законные интересы граждан России, других лиц, а также обеспечивать оборону и безопасность страны [1].
Так, согласно ст. 34 Конституции РФ каждый гражданин получил право на свободное использование своих способностей и имущества для предпринимательской и иной не запрещенной законом экономической деятельности. Касательно внешней торговли это означало, что участники сделок пользуются полной свободой деятельности. При этом утверждались принципы, закрепленные в Гражданском кодексе РФ (неприкосновенность собственности, свобода договора и пр.) [2]. В то же время данные принципы в известном смысле ограничивались государством в публичных интересах. Прежде всего, одним из действенных инструментов защиты этих интересов стала политика таможенного протекционизма, в узком смысле понимаемая как политика наложения государственных ограничений на импортируемые продукты или услуги с намерением затруднить их конкуренцию с местными продуктами или услугами [3].
В данном контексте отметим, что в широком смысле протекционизм − это любая деятельность государства, направленная на поддержку отечественного производства в его конкуренции с иностранным производством, а также обособление национального рынка от мирового [4]. Понятие протекционизма противоположно понятию фритредерства, которое представляет собой политику минимального государственного вмешательства во внешнюю торговлю. Торговля в этом случае развивается на основе свободного соотношения рыночного спроса и предложения [5].
В истории внешнеэкономической деятельности Российского государства политика таможенного протекционизма целенаправленно применялась во второй половине XIX века в период промышленного подъема, особенно в царствование Александра III. К этому времени после фритредерских увлечений 1850–1860 гг. таможенная политика России стала приобретать строго протекционистский характер. По отношению к стоимости ввезенных в страну товаров таможенные пошлины составляли: в 1857–1868 гг. − 18%, в 1869–1876 гг. − 13%, в 1877–1880 гг. − 16%, в 1881–1884 гг. − 19%, в 1884–1890 гг. − 28% [6].
Исторический опыт политики таможенного протекционизма второй половины XIX века в значительной степени был унаследован в постсоветский период, и до настоящего времени применялся Правительством РФ достаточно ясно и последовательно.
Политика таможенного протекционизма имела свои сильные и слабые стороны. При этом, не углубляясь в оценку, следует отметить, что сильные стороны этой политики более наглядны и очевидны. Они создавали немедленный положительный эффект, в отличие от слабых сторон, которые проявлялись постепенно в течение длительного времени. Положительные стороны таможенного протекционизма наиболее заметны в государстве с молодой, быстро развивающейся экономикой, основанной на росте промышленного производства. Протекционизм в классическом понимании основывается не на введении ввозных пошлин такого объема, который ставит под угрозу импорт ввозимого товара, а на дотировании отечественного производителя, когда государство фактически ставит его в приоритетное положение по сравнению с иностранным производителем. Но как писал апологет русского протекционизма Д.И. Менделеев, «…отыскиваются такие размеры этих окладов, чтобы в стране стало выгодным заводить желаемое, несмотря на недостаток капиталов, знаний и опытности, а в то же время размеры эти делаются настолько невысокими, чтобы иностранный ввоз не прекращался, доставлял бы государству возрастающий доход, а жителям − возможность выбирать между своим − новым и чужим − привычным» [7].
Слабые стороны таможенного протекционизма могут проявиться при принятии недостаточно взвешенных решений в государствах с устаревшим, неконкурентоспособным производством. Наглядным примером таких сторон протекционистской политики российского государства являлась политика увеличения ввозных пошлин на автомобили иностранного производства. В 2001 году доля отечественных автомобилей, произведенных и поставленных на внутренний рынок России, составляла 64%. В дальнейшем, несмотря на меры, принимаемые Правительством РФ по увеличению ввозных пошлин на автомобили иностранного производства, доля отечественных автомобилей неизменно сокращалась и составила к 2003 г. уже 56% [8].
Теоретические доказательства слабых сторон протекционизма были предъявлены еще в XIX веке [9]. Среди отрицательных сторон называлось то, что он благоприятствует росту внутренних монополий, способствует росту цен, замедляет экономический рост, консервирует отсталое промышленное производство и не способствует конкурентоспособности его продукции. Протекционизм зачастую питается не экономическими, а политическими соображениями: лоббисты от консолидированных производителей-выгодополучателей легко перебивают неорганизованные протесты потребителей, ущемленных очередным протекционистским ходом.
Тем не менее, несмотря на указанные доводы, в условиях падения промышленного производства в России протекционистские пошлины остались главным средством в конкуренции против зарубежных товаропроизводителей. Их широко использовали для спасения целых отраслей промышленности. Достаточно вспомнить решение правительства, принятое 10 декабря 2008, о повышении ввозных пошлин на автомобили иностранного производства в интересах отечественной автомобильной промышленности. Мера, вызвавшая широкий общественный резонанс, не привела к желаемому результату, но о снижении пошлин речи до сих пор не идет [10]. Однако полагаем, что в долгосрочной перспективе проблему конкурентоспособности отечественного товара на внутреннем рынке, очевидно, придется решать за рамками существующей государственной таможенной политики.
Литература
1. Конституция Российской Федерации. − М., 2003.
2. Гражданский кодекс Российской Федерации. − М., 1995.
3. Менделеев Д.И. Оправдание протекционизма // Исторический Архив. − 2004. − №2.
4. Терехов А., Филиппов Ф. Таможенный протекционизм при капитализме // Вопросы экономики. − 1987. − № 12.
5. Маркс К., Энгельс Ф. Фритредерство. − 2 изд. − Т. 4.
6. Савченко М.М. Д.И. Менделеев и таможенный тариф (из истории разработки и осуществления таможенно-тарифной политики России). Экономическая история. Обозрение / Под ред. Л.И. Бородкина. − Вып. 10. − М., 2005.
7. Менделеев Д.И. К познанию России. − М.: Айрис-пресс, 2002.
8. Ерофеева Н. Иномарки не хотят уступать дорогу. Их продажи в России сохранят высокие темпы роста. / Российская Бизнес-газета. − №443 − 20 января 2004 г.; Шагеев А.С. Таможенно-тарифное регулирование как способ обеспечения национальной безопасности России / Автомобильная промышленность. − № 8, 2006.
9. Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, 2 изд. − Т. 23.
10. Хинштейн А. Пошлины на иномарки поддержат автопром. − 2009. – http://www.edinros.ru/text.shtml?3/7133,110205.

УДК 371
ББК 73.03
Предпосылки создания систем профессионального обучения России и Франции во второй половине XIX – начале ХХ вв.
М.С. Князева, соискатель кафедры дореволюционной отечественной истории ИвГУ, директор МОУ «Гимназия №23» г. Иваново, (4932)37-75-90, msknyazeva@gmail.com
В статье сопоставляются основные предпосылки и условия формирования систем профессионального образования России и Франции во второй половине XIX – начале ХХ веков. Автором устанавливаются факторы, определившие отличия российского и французского профессионального образования в рассматриваемый период.
Ключевые слова: профессиональное образование, Россия, Франция, образовательный уровень населения.
Pre-requisites for establishment of professional education systems in Russia and in France in the second half of the 19th – beginning of the 20th cc.
Knyazeva M.S.
The article compares main pre-requisites and conditions for the establishment of the professional education systems in Russia and France in the second half of the 19th – beginning of the 20th cc. The author stresses the factors which had defined the main differences in the Russian and French professional educations further on.
Keywords: professional education, Russia, France, educational level of population.

Ц
ель данной статьи заключается в изучении и сопоставлении исторических, социально-экономических и социокультурных предпосылок создания систем профессионального обучения России и Франции во второй половине XIX – начале ХХ вв. В это время в обеих странах начинается движение за создание самостоятельной системы профессионального образования, выработка теоретических и практических основ которой сопровождалась изучением мирового педагогического опыта.
Во Франции термин «техническое образование» использовался для того, чтобы обозначать «образование и профессиональное, и техническое, различия между ними были относительно расплывчаты» [8, c. 17]. В России во второй половине XIX – начале ХХ вв. были в ходу понятия «промышленное», «ремесленное», «техническое» и «специальное» образование, которые часто использовались как синонимы.
Интерес части российских педагогов к проблеме профессионального обучения стимулировали реформы 1860-х годов. В условиях очевидного индустриального отставания нашей страны от Западной Европы использование в России зарубежного опыта подготовки квалифицированных кадров для промышленности было вполне оправданно. Председатель Постоянной комиссии по техническому образованию Русского технического общества А.Г. Неболсин писал: «Если общеобразовательные учебные заведения отличаются или по крайней мере должны отличаться национальным характером, то в отношении специальных учебных заведений требование это имеет значительно меньше значения. Поэтому организация многих технических заведений так легко переносится из одной страны в другую, часто совсем несходную по национальному складу» [8, с. 7]. Этот подход подкреплялся и тем, что разворачивавшийся в России промышленный переворот широко опирался на европейскую технологию и оборудование. Однако использование в России достижений зарубежной педагогической практики неизбежно ставило перед отечественной общественностью вопрос о том, опыт какой страны наиболее подходит для подготовки русских рабочих.
Казалось бы, ответ был очевиден: главными «технологическими донорами» России в годы промышленного переворота выступали Великобритания и Германия; именно у них и следовало перенимать опыт подготовки квалифицированных рабочих. Часть русских педагогов склонялась к французской образовательной модели в силу исторических, социокультурных, политических причин, но и французский индустриальный мир был в пореформенной России представлен достаточно ярко. Среди машиностроительных заводов страны видное место занимало предприятие Гужона – крупнейшего производителя текстильного оборудования. Главным инженером единственного до революции русского автозавода в г. Рига был Жюль Поттера. Неоспоримым лидером отечественной косметической промышленности была фирма «Брокар». Позиции французских производителей в сфере пошива модной одежды или в пищевой промышленности не подлежат сомнению; между тем работа в этой области также требовала высокой квалификации. Уже одни только эти примеры заставляли русскую общественность внимательнее присмотреться к французскому опыту подготовки рабочей силы.
Существовали для этого и иные причины. В известной мере Франции, как и нашей стране, тоже пришлось отдать дань «догоняющей модели» развития, стремясь при этом добиться технологической независимости. Поэтому перенять французский опыт в России многим казалось проще, чем опыт признанных лидеров – Германии, а тем более – США. Интерес к французской модели в России особенно усилился в 1880-е годы, в период явного охлаждения отношений с Германией, закончившегося настоящей «таможенной войной». Укрепление в 1890-е гг. русско-французских военных связей и превращение французских банков в ведущих доноров русской кредитно-финансовой системы также способствовало росту интереса к опыту обретённого Россией нового союзника. Нельзя сбрасывать со счетов и культурно-исторические факторы: французский язык давно стал в России языком гуманитарной интеллигенции, тогда как сфера применения немецкого языка ограничивалась военным делом, а английским языком пользовались разве что военные моряки.
Выделяя специфические черты ведущих образовательных систем, великий русский педагог К.Д. Ушинский задался вопросом: «Может быть, возможно, заимствуя из каждой народной системы воспитания то, что достойно в ней подражания, составить одну, общую, совершеннейшую? Занять у немцев богатство их ученого и философского развития, у англичан – способность образовывать силу рассудка и характера, у французов – их умение передавать технические познания, у американцев – ту быстроту, с которой они следят за общим прогрессом, и из всех различных сторон одного понятия создать такую систему воспитания, которая бы, достигая всех этих целей, достигла в своей деятельности высшего идеала человеческого совершенства?». Однако К.Д. Ушинский приходит к выводу, что эта система оказалась бы «бессильна», а эффективность её «ничтожна» [9, т.1, с. 244–245]. Приведенные ниже данные также подтверждают, что заимствование или перенос французской модели в России вряд ли были возможны во второй половине XIX в.
Становление любой национальной профессиональной системы детерминируется историческими предпосылками, обеспечивающими преемственность, логичность, эволюционность развития образования. До середины XIX в. развитие профессиональных учебных заведений, как в России, так и во Франции, было стихийным. Роль государства оставалась ограниченной. Полностью система профессионального обучения ещё не сложилась: не было строгой последовательности ступеней обучения, отсутствовали органы государственного управления профессиональным образованием. Основной формой подготовки квалифицированных рабочих оставалось фабрично-заводское ученичество, однако, по мере модернизации российской экономики такая подготовка рабочей смены становилась всё менее адекватной. Во Франции с принятием закона Ле Шапелье в 1791 г. были отменены любые формы профессиональных корпораций, что спровоцировало в первой половине XIX в. «кризис обучения». Так, в Париже, фабрично-заводское и ремесленное население которого с 1848 по 1860 г возросло на 22% и составило 416811 чел., количество учеников оставалось неизменно меньшим – 20000 чел. [11, p. 22]. Кризис ремесленного ученичества, по-разному протекавший в России и Франции, обнажил отсталость традиционных способов доступа к профессиональным умениям и поставил системы образования этих стран перед необходимостью серьёзных преобразований.
Шагом на пути к последним во Франции стало вступление в силу закона 1841 г., по которому запрещалось принятие на работу детей моложе 8 лет и предусматривалось обязательное посещение начальной школы всеми работающими детьми в возрасте до 12 лет [12, p. 3]. В 1851 г. был принят закон «О контракте в профессиональном обучении детей на фабриках, мануфактурах и ремесленных мастерских». Он предусматривал 10-часовой рабочий день для детей до 14 лет и 12-ти часовой рабочий день для подростков от 14 до 16 лет. Ученикам до 16 лет были запрещены ночные работы. Хозяин брал на себя обязательство обучать ребёнка ремеслу, указанному в контракте, а если ребёнок не умел читать и писать – выделять ему ежедневно не менее 2 часов для занятий. Недостаток данного закона заключался в том, что контракт мог быть устным, вот почему его применение не принесло ощутимых результатов. 15 апреля 1912 г. в Париже на общем собрании «Общества защиты ремесленных учеников и детей, занятых в мануфактурах» было принято решение: «…ученический контракт не только сохранить, но из добровольного сделать обязательным». Тогда же Конгресс федерации синдикатов строительных рабочих впервые поставил вопрос о роли рабочих союзов в организации ремесленного ученичества. «Ремесленное ученичество…это главное дело рабочего союза; он должен вырабатывать требования, распределять учеников по мастерским, наблюдать за ними и руководить их работой, устраивать для них технические курсы» [8, № 6, с. 40–42].
Российское правительство приступило к решению вопроса о защите детского труда и ученичества в 1859 г., создав ряд комиссий по обследованию труда малолетних рабочих, с целью дальнейшей разработки правил применения детского труда. Первым актом фабричного законодательства был закон 1882 г. «О малолетних, работающих на заводах, фабриках и мануфактурах», позднее дополненный законом 1884 г. По этим законам не допускалось принятие на работу детей до 12 лет. Труд подростков от 12 до 15 лет был ограничен 8 часами в сутки. Ночной труд, а также работа в воскресные и праздничные дни для них запрещались. Владельцы мануфактур, фабрик и заводов были обязаны предоставлять малолетним работникам 3 часа в день для посещения одноклассных народных или равных им народных училищ (ст. 5 Закона 1882 г.). Фабриканты должны были открывать при своих учреждениях школы для обучения малолетних рабочих (ст. 3 Закона 1884 г.) [7, c. 3]. Впоследствии этот закон часто игнорировался из-за недостаточности контроля, а проведённые в 1890 г. «контрреформы» восстановили вновь воскресную и праздничную работу детей и подростков, а для ряда производств – и ночную, разрешая допуск к работе детей от 10 до 12 лет [2, c. 73]. Закон 1897 г. о нормировании рабочего времени на фабриках и заводах не принёс рабочим никаких облегчений. «Установленный им максимум в 11½ часов настолько утомляет рабочего, что у редкого из них хватает энергии, и физических сил уделять из немногих часов отдыха времени для посещения технических курсов и школ» [7, c. 3].
Признание общего образования как необходимой базы специального образования стало одним из ведущих принципов развития системы профессионального образования и в России, и во Франции, однако в данном вопросе Россия значительно уступала Франции. Правительство Третьей республики в 1882 г. ввело во Франции обязательное начальное обучение (закон Жюля Ферри) [1, c. 2–3]. В России передовые деятели просвещения, начиная с середины 1860-х гг., не раз поднимали вопрос о введении всеобщего начального обучения, но он так и не был решён. В результате грамотными в 1897 г. были 85% французов и 21,1% русских [4, c. 117]. «Без этого необходимого фундамента, – писал известный педагог Н.Ф. Бунаков, – сколько бы мы ни устраивали профессиональных школ, технических, сельскохозяйственных, ремесленных и проч., у нас всё-таки будут только плохие техники, ремесленники, земледельцы, способные лишь к чёрной ломовой работе по преданиям старины, но не способные вести дело вперёд, совершенствовать, согласовывать с требованиями времени и современного культурного общества» [5, c. 30].
Крайний недостаток подготовленных специалистов и низкая профессиональная квалификация многих руководителей производства сдерживали промышленное развитие страны. По данным за 1885 г. в механическом производстве, объединявшем более 10700 фабрик и заводов с количеством рабочих 474,7 тысячи человек, работало 11472 заведующих производством, из них иностранных специалистов – 920 (8%). Имели техническое образование: русские подданные – 4%, иностранцы – 28% [2, c. 190]. Таким же было положение и в других отраслях промышленности. Низкий образовательный уровень населения страны влиял и на структуру профессиональных учебных заведений. Так, по состоянию на 1 января 1910 г. из 3036 профессионально-технических учебных заведений средних было 355, низших – 2661 (почти 88%) [3, c. 13].
Предел российско-французского сближения обозначили различные подходы к вопросу о профессионализации общеобразовательной школы. В России попытки включения элементов профессионализации в начальную школу были отвергнуты Всероссийским съездом по народному образованию в 1913 г. Во Франции, напротив, эта идея нашла широкую поддержку. Автор «Педагогического словаря» Ф. Бюиссон утверждал, что «наилучшая школа ремесленного обучения – это высшая начальная школа, где ремесленное обучение находится в рамках общего образования» [11, c. 24]. Эта педагогическая идея и была положена в основу создания системы профессионального обучения и предопределила последующие отличия «французской модели» от российской.
Литература
1. Вессель Н.Х. Профессиональное образование. – М., 1895.
2. История профессионального образования в России. – М., 2003.
3. Кузьмин Н.Н. Низшее и среднее специальное образование в дореволюционной России. – Челябинск, 1971.
4. Народная энциклопедия научных и прикладных знаний, т. Х. Народное образование в России. – М., 1912.
5. Очерки истории школы и педагогической мысли народов СССР: конец XIX – начало ХХ в. – М., 1991.
6. Проект общего нормального плана промышленного образования в России. Сборник материалов по техническому и профессиональному образованию. Вып. II. – СПб., 1895.
7. Техническое образование. – 1907. – № 4.
8. Техническое и коммерческое образование. – СПб., 1912. – № 2; № 6.
9. Ушинский К.Д. Собр. соч.: (в 6-ти т.). – М., 1988.
10. Bodé G. Сhronologie de l’enseignement technique.
11. Brucy G. Histoire des diplômes de l’enseignement technique et professionnel (1880–1965). – Paris, 1997.

УДК 94 (420)
ББК Т3 (0) 5
Работные дома в истории английской социальной политики
Ю.Е. Барлова, кандидат исторических наук, докторант, доцент кафедры всеобщей истории ЯГПУ им. К.Д. Ушинского, julbarl@rambler.ru
В статье анализируется история, эволюция и динамика развития института работных домов как исторического феномена и неотъемлемого компонента социальной политики. Актуальность изучения этого спектра вопросов автор связывает с остротой и болезненностью проблем бедности, безработицы и исключения из общественной жизни. Автор прослеживает историю работных домов в Англии с XIV столетия вплоть до начала XX в., когда «эра работных домов» подошла к своему логическому концу. В статье предпринята попытка объяснить изменения в целях, природе и механизмах функционирования этих учреждений в раннее новое и новое время, связав их с динамикой политического и социокультурного климата в стране.
Ключевые слова: Англия, история, социальная политика, бедность, работный дом, пауперы, реформа 1834 года.
Workhouses in the history of English social policy
Barlova Yu.Ye.
The article examines the history, evolution and development of a workhouse as a historical phenomenon and an institution of British social policy. The author traces its history from the 14th century and up to the beginning of the 20th century, when the “era of the workhouses” came to its end, she raises and analyses questions concerning, primarily, the alteration in the aims, nature and the mechanisms of functioning of the British workhouses throughout the Early Modern and Modern era, reflecting on how this alteration depended on the dynamics and fluctuations of social, political and cultural climate and discourse. The author emphasizes the importance of this problem for modern Russia, where poverty, unemployment and exclusion from social life are becoming topical and sensitive issues.
Keywords: England, history, social policy, poverty, workhouse, paupers, 1834 reform.

И
стория социальной политики – относительно новое исследовательское поле в отечественной историографии. В большинстве словарей эпохи социализма отсутствовало само понятие социальной политики, вместо которого употреблялись термины «социальное законодательство» или «социальная борьба». Сегодня под социальной политикой понимают систему мер, направленных, прежде всего, на поддержание доходов и уровня жизни населения, обеспечение занятости, помощь бедным и неимущим слоям – иными словами, на решение вопросов, крайне актуальных для современной России. Великобритания является страной, где история социальной политики была полна смелых решений, удачных и провальных экспериментов, драматических поворотов. Многие английские законы о социальной поддержке, как и институты помощи бедным, в разное время зародившиеся в Англии, становились примерами для других европейских государств. Среди таких институтов – работные дома, которые сами британцы считают пятном на своей исторической репутации и причисляют к т.н. «музеям совести» – то есть местам, напоминающим о вопиющих нарушениях прав человека в мировой истории [1]. В России работные дома вообще не становились объектом отдельного исследования (за исключением, пожалуй, ряда публикаций о знаменитом Московском работном доме конца XIX – начала ХХ вв.) и известны широкой аудитории в первую очередь как цитадели жестокости и бесчеловечности, мрачная картина которых нарисована в знаменитом романе Чарльза Диккенса «Оливер Твист».
Между тем история этого «британского изобретения» не столь однозначна, ее хронологические рамки не ограничиваются XIX веком, закрепившим за работным домом репутацию тюрьмы, и изначально внедрение работных домов в систему мер по борьбе с нищетой и безработицей среди трудоспособного населения не ставило карательных целей. Можно сказать, что предпосылки появления работных домов в Британии были заложены в 1564 г., когда приходские чиновники получили право учреждать места, «удобные для размещения и пребывания трудоспособных нищих». Знаменитый «Елизаветинский закон о бедных» 1601 г. разрешал помогать людям без собственности, профессии и средств к существованию, если те отработают получаемую помощь на благо прихода [6, с. 125]. В течение XVII столетия, таким образом, постепенно оформлялся новый для Британии вид учреждений, отличавшихся и от «домов призрения», куда помещались старики, больные, немощные, и от «домов исправления» – своеобразных тюрем для нищих и бродяг. Часто работные дома XVII века имели форму «рассеянных мануфактур», когда нищие трудились на дому под контролем местных купцов. Но позже в отдельных местностях Англии и Уэльса стали строить специальные здания, в которых хранились материальные запасы прихода и работали пауперы. Первые работные дома такого типа были основаны в Абингтоне в 1631 г. и Эксетере в 1652 г. 
Большие надежды на работные дома возлагал Вильгельм III Оранский, осуществивший Славную революцию. «Работные дома, – говорил он в парламенте в 1698 г., – под добродетельным и должным руководством, решат все вопросы милосердия в отношении бедных – как их душ, так и их тел. Они могут стать питомником для взращивания религиозности, добродетели и трудолюбия» [9, с. 6]. В 1696–1697 гг. бристольский предприниматель Джон Кэрей учредил небезызвестную «Бристольскую Корпорацию бедных», где можно было получить и отработать денежную помощь. Своими целями Кэрей провозглашал «выравнивание налогов на бедных в пределах городского округа, борьбу с ленью и вовлечение нищих обоих полов и всех возрастов в работу». После нескольких лет функционирования работного дома Кэрей представил парламенту письменный отчет, в котором говорилось, что «на улицах теперь не видно ни одного попрошайки или бродяги, а помощь нищим оказывается в нужном месте и в должном объеме» [4, с. 353]. Пример Кэрея вдохновил многих состоятельных англичан, задумавших использовать труд пауперов с выгодой для себя. В конце XVII века в парламент посыпались предложения о создании акционерных обществ, организующих работу нищих с целью получения прибыли. Однако труд пауперов не был настолько доходен, чтобы покрывать расходы предпринимателя.
В течение XVIII в., по словам исследователя В. Куирка, работные дома «входили и выходили из моды во многих графствах – в зависимости от смены материальных обстоятельств в приходе или администрации» [7, с. 10]. Зачастую работный дом того времени выглядел как пространство для обитания под одной крышей больных, стариков, беспризорников, которые жили вместе и периодически «принуждались к работе» – настолько периодически, что работные дома XVIII века иронически именовали «дворцами для пауперов».
В конце XVIII столетия в Англии развернулись довольно масштабные публичные дебаты о бедности как общественной проблеме, обострившейся под влиянием целого комплекса экономических и политических факторов, не последнее место в котором занимали промышленная революция и радикализация политического климата под влиянием революции во Франции. На одном полюсе этих дебатов располагались те, кто смотрел на проблему нищеты с общефилософских, гуманистических позиций. Представитель Просвещения У. Годвин, врач Ч. Холл, публицист У. Хэззлитт писали, что бедняки, пожилые, необразованные – то есть те, кому нужна помощь, – заслуживают ее хотя бы потому, что не виноваты в своей плачевной участи. На другом полюсе находились те, кто проповедовал принцип «личной обусловленности» бедности (люди сами виноваты в своей нищете). Дж. Тауншенд, Т. Мальтус, И. Бентам и их последователи призывали государственных деятелей перестать помогать бедным и либо ориентировать последних на самопомощь, либо использовать их как потенциальный производственный ресурс. Вторая точка зрения победила. В 1834 г. в Англии была проведена реформа законодательства о бедных, отменившая все дотации в пользу неимущих. Около 15 000 английских и уэльских приходов были реорганизованы в Союзы по законодательству о бедных (Poor Law Unions), и каждый такой союз в обязательном порядке организовывал собственный работный дом. «Новая система» вполне гармонировала с нормами и ценностями протестантизма, не считавшего бедность неизбежной, бедных – жертвами ситуации, а помощь им – христианским долгом. Акт 1834 г. основывался на посылке, что бедные несут ответственность за свое положение, которое они, если захотят, могут изменить. 
Принципы, на которых должна была основываться деятельность самих работных домов, тоже были в известном смысле унифицированы. Так, например, еще в 1828 г. начальник работного дома в Саутвелле, преподобный Дж. Т. Бехер, написал «образцовый» труд “Система борьбы с пауперизмом”, на который потом, переиздав книгу в 1834 году, предлагали равняться остальным работным домам. В этой работе просто и доступно объяснялся главный принцип, на котором базировалось «новое законодательство о бедных». «Преимущества, обеспечиваемые работным домом, – писал Бехер, – заключаются не в том, что он позволяет содержать бедняков, а в том, что он помогает предотвращать их попадание туда, заставляя низший класс почувствовать, как постыдно и унизительно быть принудительно вырванным из прихода. Когда бедняки прихода выражают недовольство, мы предлагаем им отправиться в работный дом, и после этого жалобы стихают…» [5]. Иными словами, пребывание нищих в работном доме следовало сделать как можно более отталкивающим.
В конце 1830-х гг. в Англии были возведены сотни новых зданий работных домов. Если изначальный, идущий из XVII века замысел предполагал «закрытие» лишь трудоспособных взрослых пауперов как «уклонявшихся от работы тунеядцев», то с 1834 года в число обитателей работных домов стали попадать старики, инвалиды, сироты, незамужние матери, душевнобольные. Каждая категория проживала в отдельном отгороженном помещении. Общей была лишь столовая, хотя в ряде работных домов и там ставились специальные перегородки, отделявшие мужчин от женщин. Если, таким образом, в работный дом попадала семья, то ее члены сразу же намеренно отделялись друг от друга. Исключение делалось лишь для матерей с детьми: с 1842 года им разрешались свидания «по разумным поводам» – раз в неделю в течение часа (как правило, вечером в воскресенье).
Следующим намеренным принципом жизни работного дома было скудное и однообразное меню. Вот что вспоминает бывший надзиратель одного из работных домов юга Англии: «Завтрак и чай были неважными. Работников кормили хлебом с маргарином, а еще их поили чаем – вот и вся еда... На обед давали мясо, … еще я помню капусту. Ее бросали в большие котлы часов в десять утра, … и она напоминала намокшую бумагу. Вечерняя еда была всегда одинаковой – хлеб с маргарином и чай…» [9, с. 45]. Самый известный скандал, связанный с отвратительным питанием в работных домах, разгорелся в 1848 г. в Андовере, где проверяющие застали группу пауперов за дракой из-за остатков гнилого мяса, оставшегося на костях, на перемолке которых они работали.
Спали пауперы «одной категории» в общих многолюдных спальнях, где, как отмечали публицисты XIX в., «10 детей спали в одной кровати, живой человек делил кровать с трупом, если возникала задержка с захоронением, а больные и немощные лежали в собственных экскрементах» [9, с. 58]. Купание в большинстве работных домов предполагалось раз в неделю, а медицинская помощь осуществлялась врачом, которому помогали обитатели работного дома за вознаграждение в виде пинты пива или пары стаканов джина.
Режим дня, часы для работы и отдыха, правила поведения в работных домах были прописаны в специальных «правилах и наказаниях», крупно напечатанных и вывешенных на всеобщее обозрение; для неграмотных правила зачитывались вслух каждую неделю. Такие листы с правилами – довольно доступный для исследователя источник, их можно встретить в исторических музеях городов и даже вывешенными в пабах. В целом они были похожи. Подъем предусматривался в 6 утра «в летнюю половину года» и в 7 утра «в зимнюю половину». Начало работы – сразу же после подъема, продолжительность – 12 часов. Летом отбой в 8 вечера, зимой – в 7 вечера. Перерывы: полчаса на завтрак, час на обед и полчаса на ужин [5]. Нарушения распорядка были разграничены на «недисциплинированное поведение» (disorderly conduct) и «непокорное поведение» (refractory conduct). Первое могло наказываться лишением «излишеств в еде» – таких как сыр или чай, второе наказывалось более строго – вплоть до тюремного заключения. К недисциплинированному поведению относились нарушение тишины, ненормативная лексика, «отказ от работы, притворившись больным», азартные игры. К непокорному поведению относились пьянство, подстрекание к мятежам в устной или письменной форме, оскорбление надзирателя, драки, нанесение ущерба имуществу работного дома. В специальных «книгах проступков пауперов» (Pauper Offence books) можно обнаружить примеры таких «преступлений и наказаний». Например, в работном доме Биминстера в графстве Дорсет Джон Эплин был заперт на хлебе и воде в карцере на 24 часа за то, что плохо вел себя во время молитвы, две девушки за драку между собой были лишены мяса на месяц, а Исаак Хартлетт, разбивший окно, отправлен в тюрьму на 2 месяца [5].
Но был ли работный дом XIX века тождественен тюрьме? Вопреки расхожему мнению, этого утверждать нельзя. Так, правила позволяли нищему покидать работный дом, как только в округе появлялись рабочие места. Были люди, которых называли «туда-сюдашники» (ins and outs), они часто приходили на короткий срок, пользуясь работным домом как временным бесплатным пристанищем, хоть и со спартанскими условиями. «Не получилось» осуществить и замысел, по которому работный дом должен был стать единственным выходом для взрослого трудоспособного паупера. Законодатели так и не смогли побороть случаи «открытого призрения» в отдельных приходах, т.е. помощи трудоспособным нищим в том или ином виде: едой, одеждой и пр. Отчасти это было связано с нараставшей в обществе антипатией в отношении новой системы работных домов. Иногда эта антипатия проявлялась в форме саботажа выборов или назначения должностных лиц работных домов, иногда – в массовых выступлениях толпы (например, в 1842 г. в Стокпорте люди штурмовали стены работного дома извне, крича, что они штурмуют Бастилию), иногда – в отдельных криминальных инцидентах (например, через несколько недель после открытия работного дома в Абингтоне произошло дерзкое покушение на жизнь его начальника, м-ра Эллиса).
В 50–60 х гг. XIX в. Англия буквально взорвалась от критики условий содержания пауперов в работных домах. Писатели, политики, врачи, религиозные деятели на страницах периодических журналов публиковали заметки, очерки и памфлеты, которые в общей массе, по словам немецкого исследователя Э. Мюнстерберга, «создали такую репутацию английскому работному дому, что человек, которому предлагали туда поступить, совершенно отказывался от помощи, не желая получить ее ценою собственной свободы» [2, с. 214]. Изменения в общественном настрое способствовали тому, что к концу XIX столетия условия в работных домах заметно улучшились. Была централизована и усовершенствована система медицинского обслуживания, улучшилось меню, нищим стали доступны «маленькие удовольствия» – книги, газеты и пр. Дети постепенно переводились в специальные школы или детские дома в сельской местности – т.н. «cottage homes». Определенную роль в реформировании системы сыграл и политический фактор – деятельность либеральных кабинетов Кэмпбелл-Баннермана и Ллойд Джорджа была отмечена резким изменением курса социальной политики. В 1913 г. исчезло название – работные дома были переименованы в «учреждения по законодательству о бедных» (Poor Law institutions), а с 1930 г. уцелевшие после Первой мировой войны работные дома были переданы местным (муниципальным) властям. Некоторые здания были проданы или разрушены, а некоторые были реорганизованы под дома престарелых, больницы и хосписы. По сути, это ознаменовало собой конец эры работных домов.
Британский историк Дж. Брэдли справедливо заметил, что «в Англии ситуация с работными домами была своеобразным барометром, отражавшим изменения и колебания в социальном и культурном климате. Появление работных домов в XVII в. отражало резко негативное отношение к бродягам и нищим… Более терпимое – или, по крайней мере, более безразличное – XVIII столетие оказалось более щедрым и менее карательным в оказании социальной помощи. Более взвешенная Викторианская эпоха возродила суровый, напоминающий тюрьму, работный дом – «работный дом Диккенса». Наконец, бурный рост благотворительных организаций, внимание к «открытому призрению» и упразднение работных домов – это черты ХХ века» [3, с. 430].
Так или иначе, исследование этапов истории работных домов как института британской социальной политики позволяет обогатить историческим ракурсом современную дискуссию о социальном обеспечении и социальном неравенстве, поднимая важные вопросы о современных проблемах бедности, включая безработицу, бездомность и исключение из общественной жизни.
Литература
1.	Международная коалиция мемориальных музеев совести (электронный ресурс). – http://www.sitesofconscience.org/sites-ru/ru/-consulted 20/06/08.
2.	Мюнстерберг Э. Призрение бедных. Руководство к практической деятельности в области попечения о бедных (пер. с нем.). – СПб., 1900.
3.	Bradley J. Moscow Workhouse and Urban Welfare reform in Russia // Russian review, vol. 41. – № 4 (October 1982).
4.	Eden F.M. The State of the Poor. L., G. Rutlege ans Sons Ltd., 1928.
5.	Higginbotham P. The Workhouse. – 2005. – (электронный ресурс) – http://www.workhouses.org.uk/-consulted 21/07/08.
6.	Nicholls G. A History of the English Poor Law. – in 3 vols. – Vol I, L., 1898.
7.	Quirk V. Lessons from the English Poor Laws. Refereed paper presented to the Australian Political Studies Association Conference, University of Newcastle, 25–27 September 2006.
8.	Slack P. Poverty and Policy in Tudor and Stuart England. – L., 1993.
9.	Twining L. Workhouses and Pauperism. – L., Methen, 1898.

УДК 94
ББК 66.2 (7)
Формирующие ближневосточную политику США ФАКТОРЫ (третья четверть XX в.)
К.А. Белоусова, кандидат исторических наук, доцент кафедры новой и новейшей истории МПГУ, thevp@mail.ru
Ближневосточная политика США является одним из основных направлений современной американской стратегии. Факторы, влияющие на политику США в этом регионе в современный период, мало отличаются от формировавших политику в третьей четверти XX в.
Ключевые слова: политика США на Ближнем Востоке, арабские страны, Израиль.
THE MAIN TRENDS OF US POLICY IN THE MIDDLE EAST (THE THIRD QUARTER OF THE XX CENTURY)
Belousova K.A.
The Middle Eastern policy of the United State is one of the main trends of the modern American strategy. Factors influenced the US police in this region nowadays differs very little from one that formed their policy in 1945–1975.
Keywords: US Policy in the Middle East, Arab countries, Israel.

Ф
акторы, которые влияли на ближневосточную политику США в третьей четверти XX в., не особенно сильно отличаются от тех, которые формируют политику США в наши дни. Поэтому исследование этого вопроса является безусловно актуальным. Ближневосточный регион приобретает все большее значение в современном мире. В последние десятилетия стала резко возрастать его экономическая и политическая роль в мировом сообществе, геополитическое значение. Важным моментом также является объединяющая и концентрирующая сила ислама – основной религии народов Ближнего Востока. Среди причин неослабевающего внимания США к этому региону необходимо назвать следующие: недавняя война; постоянная угроза исламского фундаментализма; сохраняющаяся важность района как нефтеносного; неослабевающее напряжение между Израилем и арабами; международный терроризм; высокая вероятность конфликтов и их интернационализация.
Основополагающим фактором, который формировал внешнюю политику США, в частности, на Ближнем Востоке, являлся антагонизм между капитализмом и социализмом. Это противоречие лежало в материальных структурах и процессах, и, следовательно, имело свое проявление в надстроечных областях, в том числе в политике, где его видно лучше всего. Это, пожалуй, единственный фактор, который перестал существовать в «чистом виде» в наши дни, однако с исчезновением биполярного антагонизма желание США укрепиться в районе Ближнего Востока не уменьшилось. На современном языке это материальное обоснование называется «гонкой культур». Надо отметить, что и Советский Союз пытался утвердить свое положение на Ближнем Востоке, поскольку материальные основания были, разумеется, те же.
Желание США закрепиться на Ближнем Востоке толкало их на соперничество не только с СССР, но и со старыми колониальными державами, в частности, Англией и Францией. Первые попытки такой политики наблюдались еще во время Второй мировой войны, когда Соединенные Штаты стали создавать свои военные базы на территориях английских и французских колоний. Возможность «отодвинуть» старые колониальные державы появилась во время Суэцкого кризиса 1956 г., когда США, ведя «двойную игру», осудили Англию и Францию за агрессию и смогли в 1957 г. провозгласить доктрину Эйзенхауэра, которая юридически закрепила лидирующую роль США на Ближнем Востоке.
Вторым фактором является производственный. Нефть, наряду с другими ресурсами, такими как уголь, лес и пр., входила в сферу экономических и геополитических интересов США. 
В 1940–1960-х гг. интерес Соединенных Штатов в обеспечении доступа к зарубежным нефтяным ресурсам был обусловлен, во-первых, желанием сбережения ресурсов на территории США, во-вторых, получением возможности добывать более дешевую нефть, в-третьих – обеспечением экспансии нефтяных монополий, для многих из которых возможность эксплуатации иностранных источников нефти являлся вопросом жизни и смерти.
Особенность нефтяных ресурсов стран Ближнего Востока заключается также в удобстве их залегания и исключительной мощности пластов. С этим связаны чрезвычайно низкие издержки при ее добыче. Было установлено, что в начале 60-х гг. общая стоимость за эксплуатацию и разработку нефти (не включая стоимости нахождения ее) составила 7 центов за баррель в Ираке, по сравнению с 10 центами в Саудовской Аравии, 46 центами в Алжире, 62 центами в Венесуэле и 151 центом в США [8, p. 423].
В докладе госдепартамента США по проблемам зоны Персидского залива и Аравийского полуострова, опубликованном в 1975 г., говорилось, что цель США – «продолжение доступа к нефти Ближнего и Среднего Востока по разумным ценам и в количестве, достаточном для удовлетворения американских потребностей и нужд союзников США» [4, p. 3]. Понятие «доступ» всегда означало эксплуатацию нефтяных богатств ближневосточного региона, сохранение с течением времени все в более завуалированной форме американского контроля над углеводородными ресурсами. Методы обеспечения доступа к ближневосточной нефти также поменялись: продолжая использовать военную силу, США стали вовлекать ближневосточные правительства в отношения «партнерства», усиливать их финансовую привязанность «через программу «рециклирования нефтедолларов» к американскому крупному капиталу и к валютно-финансовой системе США в целом [1, с. 22].
Важным фактором привязки ближневосточных стран, принявших систему участия [6, p. 135, 139], стала проблема сбыта нефти. Сенатор Э. Кеннеди заявил 2 июня 1976 г. в Объединенной экономической комиссии конгресса США, что «исторический переход от собственности к участию не ликвидировал те важные функции, которые главные нефтяные ТНК выполняли для правительств стран ОПЕК. Компании осуществляют разведку, транспортировку, переработку и продажу большей части нефти ОПЕК» [5, p. 2].
Известный американский историк-востоковед У. Квандт анализировал целую систему факторов, влияющих на процесс принятия решения по проблемам ближневосточной политики США. Он обращал внимание на влияние стратегических факторов, вытекающих из потребностей глобального противоборства США и СССР; на воздействие факторов внутриполитического порядка (активности проарабского и произраильского лобби); факторов, связанных с функционированием бюрократического аппарата Вашингтона (в том числе и наличие групп с неоднозначными интересами в ближневосточных делах в государственном департаменте и в Пентагоне); с политическими интересами и лидерством президента страны и т.д .[7, p. 3, 4, 25].
Говоря о геополитическом факторе, необходимо отметить его разноплановость. С одной стороны, Ближний Восток всегда являлся стратегически важным регионом, связывающим Евразию и Африку, с другой стороны, завоевание Ближнего Востока в политическом отношении означало создание военного окружения на южных подступах к СССР. Первыми в этом отношении были завоеваны Греция и Турция, которые благодаря доктрине Трумэна стали сателлитами США в регионе, приближенном к Ближнему Востоку. На протяжении рассматриваемого периода США неоднократно предпринимали попытки создать военно-политический блок из ближневосточных стран, направленный против СССР. Поддержку США в регионе представлял шахский Иран; в 1960-е гг. США стали уделять особое внимание Персидскому заливу, и, в частности, Саудовской Аравии. Эта тактика получила название «полторы опоры». 
Сам факт существования монархических режимов означал для США возможности для политического маневрирования. Исследователь ближневосточной проблемы Дж. Уорбург писал, что миссия США на Ближнем Востоке сводится к попыткам «отсрочить свержение феодальных монархов, чтобы, в частности, не допустить экспроприации нефтедобывающей собственности революционными правительствами» [11, p. 237]. По мнению историка С.Д. Буробиной, консервативные группировки в арабских странах (или те компоненты социальной структуры, которые, по мнению американских политологов, отличались устойчивостью), получая традиционную поддержку со стороны империалистических кругов, должны были препятствовать проведению прогрессивных преобразований на Ближнем Востоке [2, с. 76]. Во внутриполитическом плане поддержка реакционных сил была эквивалентна консервации традиционных структур, осуществляемой с использованием созданного Соединенного Штатами механизма взаимодополняемости (взаимозависимости). Стремясь закрепить традиционные структуры для сохранения культурной и религиозной автаркии, особое внимание США уделяли религиозной идеологии, которая являлась основным теоретическим оружием в руках арабской буржуазии, направленным против прогрессивных сил. Во время администрации Джонсона исламский фактор использовался в борьбе против арабского национализма, однако в данном случае вопрос стоит значительно шире. Соединенные Штаты в целом поощряли предпринимаемые в некоторых арабских странах попытки превратить ислам в господствующую идеологию. Однако никакое другое государство в регионе БСВ не получало большую американскую поддержку, нежели Израиль. Во время арабо-израильских войн США открыто не участвовали в военных действиях на стороне Израиля, однако, финансовая и военная помощь, безусловно, оказалась решающей, позволившей Израилю одерживать победы над арабскими странами.
Профессор университета штата Огайо Р. Трайс на основе метода системного анализа попытался обосновать теорию взаимодействия различных «заинтересованных групп» (произраильское и проарабское лобби, настроения американской общественности, воздействие печати и других средств массовой информации США) в США и их влияние на формирование ближневосточной политики [10].
Еще в одном коллективном исследовании ученых университета штата Колорадо говорилось о том, что активные дипломатические усилия Соединенных Штатов в регионе БСВ состояли в необходимости предотвратить дальнейшее возрастание советского влияния в регионе и «в конечном итоге побудить Египет и другие арабские страны прекратить их связи с Советским Союзом» [9, p. 24].
Многоплановый характер интересов США в ближневосточном регионе исследовал американский историк Дж. Чурба, подчеркивая, что «они включают поддержание стратегического доступа к региону и гарантированного доступа к его нефтяным ресурсам, сдерживание местных конфликтов, продолжение экономического развития и социального прогресса, защиту американских инвестиций и их вклада в платежный баланс США, продвижение американской торговли, а также сохранение и развитие культурных связей с народами этого района» [3, p. 52].
По мнению историка Р.Ф. Борисова, американские исследователи не придают значения другим факторам воздействия на американскую политику в регионе БСВ: американской финансовой олигархии; принятию Белым домом решений по конфликтным ситуациям, разногласиям между различными группировками в правящих кругах США, по вопросам, относящимся к БСВ [1, с. 11–12]. Отмечая определенные расхождения между интересами нефтяных монополий и интересами сионистских кругов; между позицией конгресса, в котором большим влиянием пользуется произраильское лобби, и позицией вашингтонской администрации, и в частности госдепартамента, стремящегося проводить более или менее «сбалансированный» курс в арабо-израильском конфликте, Р.Ф. Борисов полагает, что эти обстоятельства привносят в ближневосточную политику США элементы противоречивости и непоследовательности; зачастую сталкивают американскую администрацию на путь проведения шагов, не укладывающихся в рамки долгосрочных интересов США, побуждающих Вашингтон к широкому использованию в своей политике в регионе беспринципного лавирования и маневров [1, с. 13].
В 1970-е гг. все более четко прослеживается процесс упрочения контроля над нефтяными монополиями со стороны нескольких крупнейших групп финансового капитала, наиболее влиятельной из которых оставалась группа Рокфеллеров. Помимо того, что под прямым контролем группы Рокфеллера находились крупнейшие банки, энергетические компании и другие разного рода промышленные предприятия, она в послевоенный период формировала руководящий состав госдепартамента и других внешнеполитических ведомств. Дэвид Рокфеллер проявлял большой интерес к региону БСВ, регулярно посещая столицы арабских государств. Ставленниками Рокфеллеров были Г. Киссинджер, С. Вэнс, Зб. Бжезинский и другие. Группа Рокфеллеров контролировала такие политические институты, как, например, «Фонд Рокфеллеров», который занимался разработкой идей и рекомендаций правительству США по проблемам внешней политики, финансировал научные разработки, готовил кадры для внешнеполитических постов, а также Совет по внешним сношениям (главный внешнеполитический штаб финансовой олигархии США) и «трехстороннюю комиссию». Таким образом, система принятия решений по ключевым вопросам политики США в регионе БСВ отвечала интересам нефтяных групп. Их Связь с правительственным аппаратом обеспечивала преемственность политики США вне зависимости от того, какая из двух партий находилась у власти.
Все эти факторы, несомненно, влияли на процесс принятия решений по проблемам ближневосточной политики США. Однако все они являются подчиненными основному: гонке культур, пока еще малоизученным мировым отношениям, лежащим в материальной основе бытия и толкающим страны на то или иное поведение.
Надо отметить, что даже внутриполитические события, такие как, например, Уотергейтский скандал, в сущности не повлияли на изменение внешнеполитического курса США. Преемственность политики Трумэна, Эйзенхауэра, Кеннеди, Джонсона, Никсона и Форда прослеживается и далее. Важно, что внешнеполитический курс США ужесточался и становился все более изощренным. Так, президент Картер и его помощник по национальной безопасности Зб. Бжезинский стали спекулировать темой «прав человека», используя ее для нажима на неугодные страны (и совершенно забывая о ней, когда речь заходила о действительных и массовых нарушениях прав человека фашистскими и диктаторскими режимами, пользовавшимися поддержкой США в Южной Африке, Чили, Южной Корее и др. местах). Период администрации Рейгана вообще отличался жесткостью и сравним по агрессивности с временами Д.Ф. Даллеса. Позже, с упадком роли СССР в международных делах и ослаблением влияния России, в частности, в ближневосточном регионе, США вообразили себя единственными вершителям судеб, всячески поддерживая угодные им режимы, а страны, их не устраивающие (кстати сказать, в основном социалистической ориентации), записали в изгои. Эта ситуация сравнима в определенной степени с периодом ближневосточного урегулирования, когда СССР был в сущности вытеснен из этого процесса, а США смогли стать во главе него, однако никаких существенных продвижений в урегулировании они достигнуть не могли. И дело тут не только в том, что они преследовали цель максимальной поддержки Израиля.
Глубокая убежденность Соединенных Штатов, что они одни могут наладить мир и спокойствие в регионе является, как это ни парадоксально, совершенно искренней. Однако Запад никогда не был в состоянии примириться с разноуровневыми структурами бытия. Для Запада и его авангардной части – США – единственным известным способом существования является унитаризация. Такой способ, однако, совершенно не подходит, когда речь идет о восточных структурах, где в порядке вещей полиэтничность, конфессиональность, разноуровневость (в более привычной терминологии – многоукладность), неоднородность, как форм хозяйствования, так и других производственных структур.
Реакция Запада в лице Соединенных Штатов на разноуровневость, несмотря на кажущееся разнообразие, весьма одинакова. Унитаризация в основном проводилась силовыми методами, под которыми подразумевается не только применение силы как таковой (свержение М. Мосаддыка в Иране в 1953 г., интервенция США в Ливан 1958 г., попытки осуществления антиправительственных заговоров в Сирии на протяжении 1950-х гг., покушения на Насера и многое др.), но также и иные способы: через МВФ (посредством принятия программ экономического развития), культурный империализм и пр.
Ясно, что культурная, экономическая и прочая унитаризация для стран Востока физически не могла и не может реализоваться. Мало того, попытки такой унитаризации приводят лишь к большей разобщенности и «запутыванию» периферийных стран, а на примере сегодняшней ситуации в мире, когда исчезла дисциплинирующая доминантно-биполярная гонка культур, – к мировому хаосу (с пока сумбурно поднимающимся антизападным, антивестернизационным антиглобалистским протестом, в том числе и в весьма уродливых, экстремистских, фундаменталистских формах). 
Для сегодняшней ситуации характерно и то, что Соединенные Штаты особенно сильно убеждены в том, что теперь (без СССР) можно наладить отношения, мир, порядок и пр. Наладить, естественно, путем американизации. Однако этот путь не приведет к налаживанию отношений, что было неоднократно доказано на примере истории взаимоотношений США с Ближним Востоком. 
Литература
1.	Борисов Р.Ф. США: Ближневосточная политика в 70-е гг. – М.: Наука, 1982.
2.	Буробина С.Д. Экспансионистская политика США на Ближнем Востоке (Египет, Сирия, Ливан, Иордания) в 1966–1976 гг. / Диссерт. на соиск. cтепени к.и.н. – М., 1981.
3.	Churba J. The Politics of Defeat: America’s Decline in the Middle East. N.Y., 1977.
4.	Current Policy: Persian Gulf and Arabian Peninsula. June 1975. The Department of State. Wash., 1975.
5.	Multinational Oil Companies and OPEC: Implications for the US Policy. Hearings, Joint Economic Committee, US Congress.
6.	Multinational Oil Corporations and US Foreign Policy Report Committee on Foreign Relations, US Senate. January2, 1975. Wash., 1975.
7.	Quandt W. Decade of Decisions: American Policy toward the Arab-Israely Conflict, 1967-76. Berkeley, 1977.
8.	Stocking С.W. Middle East Oil. - L.: The Pinguin Press, 1971.
9.	The Middle East: Critical Choices for the United States, Boulder (Col.), 1976.
10.	Trice R. Interest Groups and the Foreign Policy Progress: US Policy n the Middle East. Beverly Hills, 1976.
11.	Warburg J.P. Crosscurrents in the Middle East. L., 1969.