УДК 93/94
ББК 63.3(2)
Монополии в советской и российской промышленности: 
проблемы трансформации (1989–1995 гг.)
Т.В. Олейник, кандидат экономических наук, доцент Академии сферы социальных отношений (495)788-94-06
Автор исследует проблему монополизации российской экономики и попытки осуществления мероприятий в сфере демонополизации в условиях «перестройки» и на этапе «ваучерной приватизации».
Ключевые слова: монополии, антимонопольная политика, рынок, конкуренция.
MONOPOLIES IN SOVIET AND RUSSIAN INDUSTRY: TRANSFORMATION PROBLEMS (1989–1995)
Olejnik T.V.
Author investigates a problem of monopolization of the Russian economics and attempts of realization of actions in sphere of demonopolization in the conditions of "perestroika" and at a stage of "voucher privatization».
Keywords: monopolies, antimonopoly policy, market, competition.

К
 числу наиболее существенных черт советской экономики следует отнести, прежде всего, приоритетное развитие тяжелой индустрии и высокий уровень ее монополизации. В результате десятилетий форсированной индустриализации в 30–80-е годы СССР превратился в крупную промышленную державу, по ряду позиций занимавшую ведущее место в мире. В стране появились сотни новых отраслей промышленности. Так, согласно действовавшей в СССР классификации, в конце 1980-х годов в Советском Союзе имелось около 500 отраслей промышленности, объединенных в 32 группы (заметим, что при этом в мире существовало всего около 700 отраслей). Только «сердце промышленности» – машиностроение (включая металлообработку) дифференцировалось по 70 отраслям, выпускавшим продукцию более чем 140 тысяч наименований. Несомненным достижением советской индустриализации стало создание большого числа крупных, нередко самых передовых, высокотехнологичных промышленных предприятий. Практически в каждой отрасли объемы продаж 4 крупнейших предприятий составляли более 60% общеотраслевого показателя [1]. Нередко единственный гигант отечественной индустрии удовлетворял всю народнохозяйственную потребность в выпуске определенного вида продукции.
В целом высокий уровень «монополизации», в рамках советского планового и неконкурентного хозяйства рассматривавшийся как способ оптимизации издержек производства, явился для промышленности страны определяющим. В частности, в 1991 г. в машиностроении СССР действовали 166 предприятий-монополистов и 180 монопольных производств. Выборка по 239 видам продукции показала, что при этом 82 вида продукции производились на одном предприятии, и еще 87 видов – на двух предприятиях. Таким образом, более 70% всех видов продукции советского машиностроения выпускалось всего лишь 256 ведущими предприятиями [2].
Очевидный перекос в сторону развития крупной, особенно тяжелой промышленности представлялся закономерным следствием приоритетного совершенствования отраслей так называемой «группы «А»», в значительной степени обеспеченного хроническим недофинансированием отраслей, производивших товары широкого народного потребления. Вместе с тем нужно подчеркнуть, что он являлся вполне отчетливым именно на фоне очевидной неразвитости потребительского сектора. При этом было бы ошибкой констатировать «избыточность» тяжелой промышленности. На деле советская тяжелая индустрия не была «гипертрофированной», отсталой и «избыточной». Несмотря на имевшие место проблемы, ее продукция была в значительной степени технологична, востребована на мировом рынке. К примеру, к началу 1980-х годов Советский Союз поставил 55 странам мира более 4 тысяч гражданских самолетов и 2 тысяч вертолетов [3].
В данной связи повышение эффективности функционирования промышленности объективно являлось решающим фактором экономического роста и повышения благосостояния нации. Однако с конца 1980-х гг. и в СССР монополизм все чаще рассматривался как негативная черта экономики советского типа. При этом государственный сектор экономики классифицировался как монополистический. 
Основы новой промышленной политики в данной ситуации заложил курс Горбачева на «децентрализацию» и «демонополизацию» промышленности и переход предприятий на «полный хозрасчет». Поворотным моментом в осмыслении проблем стали 1990–1991 гг., когда в решениях XXVIII съезда КПСС отразился начавшийся переход от простого «совершенствования» социализма к идеям рыночного плана – легализации частной собственности, многоукладности хозяйств и т.п. [4]. Основанный на вполне здравых намерениях стимулировать интерес производителя, активизировать так называемый «человеческий фактор», в силу глубокой непродуманности и бессистемности, он лишь усугубил общую ситуацию как в промышленности, так и в экономике в целом.
С 1991 г. антимонопольная политика была признана одним из решающих направлений экономической реформы. Переход к рынку в полной мере обозначила серия принятых законов СССР и РСФСР. В частности, еще в марте 1991 г. был принят Закон о конкуренции и ограничении монополистической деятельности на товарных рынках [5]. Однако он фактически оказался невыполнимым. В частности, определение, согласно которому предприятие можно было отнести к категории монополистов, являлось чрезвычайно расплывчатым (предприятия, чья «доля на соответствующем товарном рынке определенного товара превышает 35%» или иной лимит, по выбору антимонопольного комитета) [6]. Учитывая российские реалии, это означало необходимость немедленного расчленения подавляющего большинства наиболее конкурентоспособных предприятий, которые в большинстве своем автоматически подпадали под запрет. В случае осуществления данной программы, промышленность страны была бы разрушена в самые короткие сроки.
Поэтому в текущей политике теоретические установки и практические мероприятия реформаторов существенно расходились. В частности, в своих работах радикальные монетаристы – Е. Гайдар, В. Мау, А. Ослунд и др. – настаивали на абсолютной неэффективности тотально огосударствленной советской экономики. Один из основных тезисов, который развивался ими с особой настойчивостью, состоял в критике гипертрофированного уровня развития тяжелой промышленности СССР и требовании решительной демонополизации промышленности России. При этом очевидные достижения советской промышленности (космос, энергетическое машиностроение и пр.), по их мнению, являлись скорее исключением, отражавшим однобокую ориентацию промышленности на развитие отраслей ВПК, и лишь подтверждали общее правило. Парадоксальным образом совмещая подобный подход с пространными размышлениями о переходе «всего мира» преимущественно к развитию наукоемких производств, в то же время, реформаторы фактически третировали само понятие промышленной политики. Уповая на рыночное саморегулирование, они уделяли основное внимание проблемам финансового регулирования, финансовому капиталу, что в принципе лишило страну возможности своевременно оценить изначально возникавшую опасность разрушения реальной экономики [7].
Таким образом, исходным пунктом программы промышленного развития государства для реформаторов становилось не создание, наряду с существующими предприятиями-монополистами дополнительной массы средних и мелких предприятий, а уничтожение крупных предприятий.
Однако поскольку расчленение единого хозяйственного механизма было делом не только трудным, но и в ряде случаев попросту нецелесообразным, планы реформаторов в указанной сфере в значительной степени так и не вышли за рамки теоретических изысканий. Согласно официальной статистике, к концу 1991 г. в России существовало 3076 разнообразных ассоциаций, 227 концернов и 127 консорциумов [8].
Несколько забегая вперед, заметим, что в ряде случаев само государство создавало монополию, а затем регулировало соответствующие цены. К примеру, в 1992 г. импорт зерна был монополизирован компанией «Экспортхлеб». Импорт осуществлялся на основе обменного курса 1,6 рублей за доллар, т.е. 1% от рыночного валютного курса первой половины 1992 г. Финансирование импорта велось за счет гуманитарных западных кредитов, а в России разницу между ценой импортного зерна и рыночной ценой присваивали сомнительные торговцы [9]. В 1993 г. монополистическое положение «Экспортхлеба» было закреплено Законом о зерне, который устанавливал также монополию на внутреннюю торговлю зерном «Росхлебопродукта» [10].
Определяя основную черту развития российской промышленности в 1991–1993 гг., следует признать, что ее определили не умозрительные, расплывчатые идеи и планы радикальных реформаторов, а своего рода инерция развития по законам советской экономики, в полной мере сохранившаяся в постсоциалистической действительности.
При этом показательно, что в 1990-е годы о развитии производства по-настоящему не думало ни правительство, ни организаторы производства. Главное, что беспокоило российскую политическую и бизнес-элиту, – это решение формулы «разделить и присвоить». В данной связи во главу угла была поставлена политика «приватизации». В ряде случаев это привело к довольно существенным подвижкам в сфере демонополизации. В частности, особенно очевидными они были в добывающей промышленности. Так, на месте единого Министерства нефтяной промышленности было решено создать вертикально интегрированные нефтяные компании (ВИНК), в которых объединялись добыча нефти, ее переработка и сбыт нефтепродуктов.
Вместе с тем, понимая необходимость контроля государства за стратегическими предприятиями, такими как железнодорожный, водный и воздушный транспорт, нефть, природный газ и др., Президент РФ 16 ноября 1992 года издал указ «О мерах по реализации промышленной политики при приватизации государственных предприятий». В нем определялось, что в федеральной собственности оставлялся контрольный пакет акций таких предприятий сроком на три года. Кроме того, предусматривался выпуск «золотой акции» с правом блокирующего голоса и создание холдинговых компаний – акционерных обществ, имеющих в своих активах контрольные пакеты акций других предприятий. Причем передача в холдинг контрольного пакета акций предприятия могла производиться только с согласия трудового коллектива [11]. Еще пять указов Б. Ельцина за 1992 год структурировали приватизационный механизм по отраслям народного хозяйства.
Тем не менее общий курс на сохранение крупных предприятий в решающей степени определил политику государства. Он получил дальнейшее закрепление в конце 1992 года, когда произошла смена руководства Правительства РФ, и наиболее последовательные сторонники скорейшего перехода к рыночным отношениям без оглядки как на экономические издержки, так и на социальные последствия «шоковой терапии» отошли от непосредственной разработки технологии и методов экономического реформирования. В.С. Черномырдин как новый глава правительства не был сторонником безоглядного дробления мощных отраслей советской индустрии. Именно благодаря этому, несмотря на усилия руководства Госкомимущества, в частности, был приостановлен процесс дробления нефтяной и газовой промышленности. Однако новый глава правительства не отказался от курса на приватизацию, в том числе и в сфере естественных монополий. Так, уже 22 декабря 1992 года В. Черномырдин подписал постановление «О приватизации предприятий связи» [12].
В рамках нового правительственного курса предусматривалось в отраслях естественных монополий создать акционерные общества. В их управление передавались контрольные пакеты акций предприятий. При этом за государством закреплялись пакеты акций, которые затем передавались в государственные холдинги («Роснефть», «Росуголь» и пр.), которым государство в ряде случаев передало акции всех предприятий отрасли.
В то же время, следует учитывать, что поскольку начальную стадию реформ ознаменовала так называемая «ваучерная приватизация» 1992–1994 гг., по сути сведенная к фарсу спекуляции неименными ценными бумагами, процесс демонополизации был ускорен инициативами «снизу» представителями хозяйственной и политической элиты, стремившимися присвоить себе часть бывшего «общенародного» имущества.
Однако, поскольку решающим аргументом в данном случае являлся доступ к властным ресурсам, это привело к новой концентрации собственности в руках формировавшейся олигархии, в то время как простые граждане (особенно пенсионеры, работники бюджетной сферы, дети) оказались лишь с ничего не стоящими бумажными ваучерами на руках. Только на первом этапе массовой приватизации было продано 500 крупнейших предприятий стоимостью не менее 200 млрд. долл. за 7,2 млрд. долл. [13]. В феврале 1992 года в перечне Антимонопольного комитета значилось около 2000 предприятий, которые были сочтены монополистами по не вполне ясному принципу. К июню 1993 г. федеральный перечень содержал 641 предприятие, а региональные перечни – около 5000 монополистов [14].
В целом к середине 1990-х годов «красные директора» в массе своей превратились в собственников. Опросы директоров приватизированных предприятий показали, что 65,6% респондентов выступали против ренационализации. «За» высказывались всего 28%, причем в основном директора предприятий, оказавшихся в особо трудном положении (оборонная промышленность, угольная промышленность, тяжелое машиностроение и пр.). При этом директора более всего боялись утратить контроль над предприятиями и в основном выступали против дополнительного выпуска акций (более 60% респондентов) как средства привлечения инвесторов. Среди тех, кто все же были готовы «рискнуть» с эмиссией, 64% были намерены размещать акции только среди работников своего предприятия [15]. Еще раз подчеркнем, что приватизация в данном случае превратилась в самоценность, оттеснив на задний план как вопросы сохранения производственных мощностей и объемов производства, так и вопросы повышения эффективности производства.
Вместе с тем с 1994 г. политика регулирования монополий начала постепенно пересматриваться. Основное внимание правительства было обращено на привлечение новых инвестиций и развитие конкуренции – от усовершенствования информационных систем до ослабления рыночных барьеров. Административное регулирование было признано целесообразным преимущественно в деятельности естественных монополий [16].
В этой ситуации с 1994 года приходит новая волна создания ВИНК. В ходе шести самых дорогих залоговых аукционов (1995–1997 гг.) продажа акций нефтяных компаний стала «чистым надувательством – их стоимость на рынке была в 18–26 раз выше уже через полтора года после аукционов». Так, рыночная стоимость «Юкоса» на 1 августа 1997 г. составила 6,2 млрд. долл., а проданы были пакеты акций, исходя из стоимости компании в 353 млн. долл. По «Лукойлу», соответственно, – 15,8 млрд. долл. и 700 млн. долл. П. Хлебников, журналист из «Форбса», приводит эти и тысячи других данных в своей книге «Крестный отец Кремля Борис Березовский, или история разграбления России». Книга стала бестселлером 2000 года в США и издана годом позже в России. Завершается раздел по аукционам выводом: «Залоговые аукционы были лишь очередным этапом в стратегии ельцинского режима – интересы страны были принесены в жертву интересам ближнего круга олигархов» [17].
В ситуации, когда необходимость предотвращения неизбежного экономического коллапса поставила на повестку дня вопрос о существовании самого государства, особенно ярко обнаружилось стремление к созданию «финансово-промышленных групп» (ФПГ) [18]. Первые ФПГ были созданы региональными властями и объединяли промышленные и строительные предприятия, исследовательские институты, инвестиционные фонды и банки. Они включали в себя компании, производящие сходную продукцию и, будучи учреждены сверху, страдали излишней контролируемостью и зависимостью от бюджетного субсидирования. 
С середины 1990-х гг. правительственные чиновники и промышленники все более активно высказывались за переход государственной политики в сфере конкуренции на основу ФПГ по примеру Южной Кореи. Так, первый заместитель председателя Совета министров О. Сосковец в июне 1995 года заявил представителям российской прессы, что «в стране уже существуют 15 ФПГ и к концу года ожидается создание еще 20» [19].
Таким образом, отличительной особенностью наступавшего нового периода развития становилось то, что номенклатурная приватизация приняла в это время форму финансово-промышленных групп (ФПГ) и холдинговых компаний. Особенно заметным рост финансово-промышленных групп стал в 1996–1997 гг. В итоге, к началу мая 1997 г. в России было зарегистрировано 62 такие группы («Норильский никель», «КамАЗ» и пр.), в том числе во главе с банками – «Промстройбанк», «Российский кредит», «ОНЭКСИМбанк» и др. Финансово-промышленные группы заняли доминирующее положение в банковской системе России. Совокупный капитал таких банков составлял около половины всего банковского капитала России. Однако вряд ли это может служить поводом для особого торжества. Ведь при сопоставлении с другими макроэкономическими показателями не трудно заметить, что данный капитал составлял всего 3 млрд. долларов США или меньше 1% ВВП страны [20].
Это в свою очередь требовало определенных мер по правовому регулированию процесса их создания, определения их приоритетных направлений, разработки принципов стимулирования этого процесса.
Подводя итоги, следует признать, что экономические реформы рыночного характера по сути предполагали решительный отказ от политики тотального государственного контроля в сфере экономики. Однако в условиях торжества номенклатурной приватизации этот курс на практике оказался нереализуемым.
Литература
1. Патрушев Д.Н. Формирование механизмов промышленной политики в отраслях естественных монополий. – СПб., 2007.
2. РГАНИ. – Ф. 89. – Оп. 42. – Д.67.
3. Советская гражданская авиационная техника на мировом рынке.
4. ХХVIII съезд Коммунистической партии Советского Союза. Стеногр. отчет. T. I. – M., 1990.
5. Российская газета. – 1991. – № 89.
6. Положение о государственном реестре РСФСР объединений и предприятий-монополистов, действующих на товарных рынках // Экономика и жизнь. – 1992. – № 1.
7. Гайдар Е. Государство и эволюция: Как отделить собственность от власти и повысить благосостояние россиян. – СПб., 1997; Экономика переходного периода. Очерки экономической политики посткоммунистической России. 1991–1997 / Рук. авт. колл. Гайдар Е.Т. – М., 1998; Мау В. Российские экономические реформы глазами западных критиков // Вопросы экономики. – 1999. – № 11; Сакс Дж. Рыночная экономика в России. – М., 1995; Стиглиц Дж. Глобализация: тревожные тенденции. – М., 2003; Ослунд А. Россия: рождение рыночной экономики. – М., 1996; и др.
8. ТА Государственной Думы ФС РФ.
9. Авен П. Проблемы регулирования внешней торговли в российской экономической реформе; Гальби Д., Успенский А. Субсидии на зерно. Перспективы на 1993 г. Департамент макроэкономической политики Министерства финансов России. – М., 1993.
10. ТА Министерства юстиции РФ.
11. Указ Президента РФ от 16 ноября 1992 года № 1392 «О мерах по реализации промышленной политики при приватизации государственных предприятий». – М., 1992.
12. О приватизации предприятий связи. – М., 1992.
13. Полеванов В.П. Технология великого обмана. – М., 1995.
14. Цапелик В. Следует ли регулировать монополии в России? // Communist Economics and Economic Transformation, vol. 6, no. 1 (1994).
15. Коммерсант. – 1995. – 14 февраля.
16. Государственная программа демонополизации экономики и развития конкуренции на рынках Российской Федерации // Российская газета. – 1994. – 14 апреля.
17 Хлебников П. Крестный отец Кремля Борис Березовский или История разграбления России. – М.: ДЕТЕКТИВ-ПРЕСС, 2001.
18. Федеральный закон № 190-ФЗ «О финансово-промышленных группах» от 30.11.1995 // Собрание законодательства РФ. – 1995. – № 49.
19. Sigel T. Yeltsin Meets with Financial-Industrial Groups. Daily Digest, Open Media Research Institute, June 22, 1995.
20. Соколов Е.В. История банковского дела. – М., 2001.

УДК 93/94
ББК 63.3(2)
Возрождение российской многопартийности: предпосылки, исторические условия, последствия (1987–1999 гг.)
Д.А. Ступаков, кандидат исторических наук, доцент кафедры истории МПГУ (495) 438-17-41
В статье исследуются особенности начального этапа возрождения российской многопартийности в условиях «перестройки» и раннего постсоветского общества.
Ключевые слова: многопартийность, политическая система, избирательный процесс.
The revival of RussiAN multi-PARTY SYSTEM: assumptions, historical conditions, CONSEQUENCES (1987–1999)
Stupakov D.A.
The article examines features of the initial phase of the revival of Russian multi-party system in the conditions of «perestroika» and early post-Soviet society.
Keywords: multi-party system, political system, electoral process.

И
сторическая эпоха конца 1980-х – 1990-х гг. выдалась насыщенной на политические события для России. Процесс формирования нового политического строя совпал с распадом Советского Союза и образованием на его месте целого ряда государственных образований. В обстановке сложного переходного периода, обострения системного кризиса, повлекшего за собой качественные изменения социальной структуры общества, закономерным стал факт возникновения многочисленных партий и общественных движений, отражавших интересы различных социальных слоев и групп общества.
Россия имеет не очень богатую историю многопартийности. Прошло около двадцати лет с момента создания в стране политических партий (небольшие неформальные политические организации существовали и раньше, но их нельзя называть политическими партиями в полном смысле слова). Ряд организаций объявили себя наследниками дореволюционных партий, однако ни одной из них не удалось приобрести значительный политический вес. Другие создавались как изначально новые. 
Важным этапом процесса формирования многопартийной политической системы можно считать решение Третьего внеочередного Съезда народных депутатов СССР, прошедшего в марте 1990 г., который отменил статью 6 Конституции СССР о руководящей и направляющей роли КПСС в советском обществе и принял Закон СССР «Об общественных объединениях». В Законе был закреплен принцип многопартийности в политической системе общества, партии, как и другие политические общественные объединения, через своих представителей, избранных в представительные органы власти, получали возможность участвовать в выработке политики государства. После съезда началась регистрация партий, общественных движений, клубов различной, нередко полярной социально-политической ориентации, численность которых быстро росла. 
Принципиально новым по своей сути моментом являлось закрепление в статье 13 Конституции Российской Федерации, принятой в 1993 г., положения о том, что «в Российской Федерации признается политическое многообразие, многопартийность. Общественные объединения равны перед Законом» [1]. Важным моментом в образовании новой политической системы стал переход от прежних номенклатурных выборов представительных органов власти – к плюралистическим принципам проведения избирательной кампании. Выборы в Государственную Думу Федерального собрания Российской Федерации, прошедшие 12 декабря 1993 г., стали первыми в постсоветской России выборами, сочетающими в себе мажоритарные и пропорциональные принципы избирательной системы. В то же время силовой роспуск Верховного Совета РСФСР и местных Советов, спровоцировавший трагические события октября 1993 г., негативно сказался на авторитете действующей власти во главе с Президентом РФ, что в свою очередь привело к росту протестного голосования на выборах в Государственную Думу.
По результатам выборов декабря 1993 г. в Государственную Думу ФС РФ по партийным спискам смогли провести своих кандидатов лишь 8 партий и блоков из 13 допущенных Центральной избирательной комиссией к выборам [2]. К моменту выборов в Государственную Думу второго созыва (17 декабря 1995 г.) для большинства избирателей стало ясно, что властвующая элита и пропрезидентские партии оказались не в состоянии осуществлять эволюционный переход экономики к свободному рынку. Вместо обещанного прорыва к постиндустриальной экономике произошел откат к доиндустриальному, а по сути к полуколониальному типу развития России. Обнищание населения, рост безработицы, разгул преступности привели к резкому падению рейтинга реформаторов. В то же время в обществе усилилось влияние левых сил, особенно КПРФ и ее союзников. Симпатии избирателей фактически распределились между «партией власти» и оппозицией, состоящей в свою очередь из коммуно-патриотической и демократической частей (КПРФ и «Яблоко»). В итоге на выборах 1995 года 5-ти процентный барьер преодолели всего 4 партии из 43-х избирательных объединений и избирательных блоков, допущенных ЦИК РФ к выборам, причем среди депутатов новой Государственной Думы более чем в 3 раза возросло число депутатов от КПРФ, почти в 2 раза увеличилось число депутатов от «Яблока» [3].
Организационно-правовое оформление многопартийности в Российской Федерации обусловило участие партий и общественных объединений в парламентских выборах, расширило их возможности влиять на политику государства в ракурсе обострившихся социально-экономических проблем. Выборы Президента Российской Федерации 1996 г. окончательно закрепили в политической системе российского общества партии как один из основополагающих элементов. Из 11-ти зарегистрированных ЦИК РФ кандидатов на должность Президента РФ, 2 были выдвинуты непосредственно партиями (Жириновский и Явлинский), остальные, несмотря на свое выдвижение инициативными группами избирателей, или возглавляли партии, или пользовались активно их поддержкой [4].
Безусловным политическим триумфом российской многопартийности стали события осени 1998 г. Финансовый кризис, отставка правительства С.В. Кириенко и последующий после этого политический кризис – все это привело к переходу политической инициативы к Государственной Думе. Неспособность Президента РФ Б.Н. Ельцина самостоятельно разрешить правительственный кризис вынудила его согласиться с предложенной думским партийным большинством на должность Председателя Правительства РФ кандидатурой Е.М. Примакова. В сформированном новым премьером Правительстве представители оппозиции впервые заняли ряд ключевых постов. Стабилизирующий фактор правительства Примакова, его позитивное влияние на политические процессы, происходящие в российском обществе, – все это, безусловно, способствовало изменению электорального поведения избирателей по отношению к действующей власти. 
С назначением на должность Председателя Правительства В.В. Путина начался процесс роста политического авторитета действующей «партии власти». Жесткая позиция Путина по отношению к чеченской проблеме и ряд удачных мер Правительства, направленных на изменение социально-экономической ситуации в стране, позволили проправительственным партиям одержать на прошедших 19 декабря 1999 г. парламентских выборах убедительную победу. Оппозиция получила существенно меньше мандатов, чем в 1995 г.: у КПРФ – 113 депутатов вместо 157, у «Яблока» – 20 вместо 45 [5]. Из 26 избирательных объединений и блоков, участвовавших в парламентских выборах 1999 г., лишь 6 смогли пройти в новую Государственную Думу, причем три партии уже имели до этого своих представителей в ГД РФ первого и второго созывов – это КПРФ, ЛДПР и «Яблоко». 
Существенную роль российские политические партии сыграли и в прошедших в 2000 г. выборах Президента Российской Федерации. Каждый из 12 кандидатов на должность Президента РФ использовал в своей избирательной кампании действующие в стране политические партии, а двое даже были ими выдвинуты (Жириновский и Памфилова) [6].
Избранный Президентом Российской Федерации В.В. Путин отводил российским политическим партиям особую роль в структуре общества. Выступая в 2000 г. с ежегодным посланием Федеральному Собранию РФ, он отметил, что «на фоне вековых традиций парламентаризма и многопартийности в других странах особенно заметны недостатки нашей партийной системы. Слабой власти выгодно иметь слабые партии... Но сильная власть заинтересована в сильных соперниках... России необходимы партии, которые пользуются массовой поддержкой и устойчивым авторитетом» [7]. Далее Президент РФ отметил, что возникла серьезная необходимость в подготовке и принятии Федеральным Собранием закона о партиях и партийной деятельности. Более того, Путин предположил в своем выступлении, что «возможно, и кандидатов на пост главы государства должны выдвигать только общественно-политические объединения» [7]. Таким образом, за относительно небольшой исторический период конца ХХ в. российские политические партии прошли сложный путь от небольших и маловлиятельных партийных образований до общероссийских многотысячных парламентских партий, способных оказывать существенное влияние на происходящие в обществе процессы. 
Литература
1. Конституция Российской Федерации. – М., 1997.
2. Краснов В.Н. Система многопартийности в современной России. – М., 1995.
3. Выборы депутатов Государственной Думы. 1995. Электоральная статистика. – М., 1996.
4. Выборы Президента Российской Федерации. 1996. Электоральная статистика. – М., 1996.
5. Выборы депутатов Государственной Думы ФС РФ. 1999. Электоральная статистика. – М., 2000.
6. Выборы Президента Российской Федерации 2000 г. Электоральная статистика. – М., 2000.
7. Путин В.В. Государство Россия. Путь к эффективному государству. (О положении в стране и основных направлениях внутренней и внешней политики государства). – М., 2000.

УДК 94:316.343.32:316.343.34:37:908
ББК 63.3+26.89+74.03
Образованность дворянства и купечества Орловской губернии во второй половине XIX – начале XX века
М.И. Лавицкая, кандидат исторических наук, доцент, докторант кафедры истории России МПГУ (495)438-18-40
Статья посвящена изучению образовательного уровня дворянства и купечества Орловской губернии во второй половине XIX – начале XX века. Предметом исследования выступают читательские интересы данных сословий, взгляды на образование и их эволюция.
Ключевые слова: региональная история, сословия, дворянство, купечество, Орловская губерния, образование.
Erudition of nobility and merchant class of the Orеl province in the second half of the XIX – the beginning of the XX century
Lavitskaya M.I.
The article is devoted studying of educational level of nobility and merchant class of the Orеl province in the second half of the XIX-th century –  the beginning of the XX-th century. The subjects of research are reader's interests of the given estates, sights at education and their evolution. 
Keywords: regional history, classes, nobility, merchant class, Orel province, education.

В
 весьма обширной российской историографии дворянство и купечество не были обделены вниманием исследователей, однако изучение отдельных губернских корпоративных сообществ почему-то историков не привлекало. Между тем региональный аспект дворянской и купеческой проблематики представляется весьма важным в плане изучения сословно-классовой структуры российского общества и его эволюции.
Важными характеристиками менталитета того или иного социума, в том числе и регионального дворянства и купечества, являются его образованность, знакомство с достижениями литературы, науки, искусства, включенность в контекст национальной и мировой культуры. 
Система образования, утвердившаяся в пореформенной России, имела мощные рычаги сословного регулирования состава учащихся. Лишь низшая школа была преимущественно доступна для детей рабочих, крестьян и представителей городских податных слоев. Чтобы учиться в средних учебных заведениях, необходимо было иметь определенный образовательный ценз и вносить плату за обучение. Средняя школа делилась на классическую и реальную. Классическая гимназия предназначалась для детей дворян и чиновников, а ее выпускники готовились для службы в государственном аппарате. Они же имели привилегии при поступлении во все высшие учебные заведения. Реальные училища считались на ступень ниже гимназий. Они были рассчитаны на выходцев из недворянских слоев, а их выпускники могли поступать в различные технические институты, но не в университеты. Таким образом, образование, особенно высшее, в силу целого ряда причин – правовых, материальных и др., – было доступно, прежде всего, привилегированным сословиям.
Учитывая, что в рассматриваемый период времени обучение начиналось, как правило, с 9–10 лет и в отдельных случаях – с 7–8 лет, уровень грамотности дворянского населения губернии составлял 95% [12, c. 70]. В Орловской губернии грамотных женщин дворянского происхождения было больше, нежели мужчин (52% против 48%). В городах уровень грамотности дворянского населения был выше, чем в уездах. В отношении образовательного уровня мужской части среди дворян губернии можно сказать следующее. Каждый тридцатый из них (точнее, 3,5% образованных дворян) имели высшее классическое образование. Один из ста имел высшее техническое образование. 1,7% дворян обладали средней профессиональной подготовкой и 6% получали военное образование. Высшее образование было малопривлекательным для дворянства. Предпочитали военное образование, поскольку оно способствовало более быстрому карьерному росту. Ничтожное число дворян с инженерным образованием – одно из свидетельств недостаточной приспособленности сословия к новым социально-экономическим, капиталистическим условиям. Женщины из дворянского сословия составляли только 1% студентов высших технических училищ. В университетах обучалось чуть больше женщин – 2%. И только в средних специальных и средних общеобразовательных учреждениях присутствие женщин было достаточно ощутимым – соответственно 12,5 и 60% [12, c. 70].
Среди купеческого сословия по Орловской губернии в 1897 г. только 60,74% мужчин и 38,66% женщин получили начальное образование и выше, в том числе в университетах обучалось 0,38% и 0,02%, в высших учебных заведениях – 0,09% и 0%, в средних специальных заведениях – 0,92% и 0,10%, в средних заведениях – соответственно 6,11% мужчин и 11,34% женщин [12, c. 72]. В итоге большинство купцов, избираемых в Городскую думу, не имело никакого образования, но было элементарно грамотным. Такое состояние дел характерно и для России в целом. Даже в Москве в конце XIX в. среди 4563 выборщиков в Городскую думу около половины состава, преимущественно купцов, имело низшее и домашнее образование, а 183 человека были «вовсе неграмотными» [1, c. 457].
В пореформенный период купеческих детей по-прежнему можно было встретить во всех типах низших учебных заведений, хотя система начального образования и претерпела определенные изменения. В 1872 г. было издано «Положение», согласно которому преобразовывались уездные училища, на их базе создавались двухклассные народные училища и городские училища. Окончившие двухклассное народное училище имели право поступления лишь на специализированные курсы и в учительские семинарии. Новыми образовательными учреждениями, появившимися вследствие создания форм местного самоуправления, стали земские школы. В 1897–1898 учебном году в Орловской губернии в 524 земских школах обучалось 41 265 человек. Абсолютное большинство из них принадлежало к крестьянскому сословию (95,1%). Затем следуют дети дворовых (2,7%), духовных лиц (1%), дворян (0,4%), купцов (0,2%), других сословий (0,6%). Причем мальчиков и девочек из купеческих детей обучалось в земских школах приблизительно одинаковое количество (31 и 24 соответственно). В то время как в крестьянских и дворянских семьях девочек обучалось в два раза меньше, чем мальчиков [16, c. 12].
Некоторые представители орловского дворянства и купечества отдавали предпочтение духовным учебным заведениям. В 1897 г. в Орле было 3 мужских приходских училища. Так, в одном из них обучалось 75 учеников. Из них детей мещан – 39 (52%), дворян – 16 (21,3%), купцов – 14 (18,6%), обер-офицерских детей – 3 (4%), помещичьих крестьян – 2 (2,6%), детей духовного звания, почетных граждан и государственных крестьян – по 1 человеку (1,3%) [11, c. 25].
Подготовка на элементарном или более высоком уровне служила необходимой предпосылкой для получения дальнейшего образования. В частности, в гимназии принимались ученики, прошедшие полный курс двухгодичного обучения в уездных училищах или имевшие знания по данному курсу. В 1853 г. из 84 учащихся Орловской губернской гимназии только 7 человек (8%) было из купцов [9, c. 75]. В 1860-е годы доля купеческих детей среди гимназистов увеличилась до 16%. Так, в 1860 г. среди 172 учащихся Орловской гимназии 144 ученика были из дворян и 28 из купцов [10, c. 53]. К концу века в гимназии училось еще больше купеческих детей, но до выпуска доходило обычно 30–40% гимназистов младших классов.
Во второй половине XIX столетия начинает развиваться сеть женских учебных заведений, что стало еще одним стимулом к получению дворянскими и купеческими дочками систематического образования. Согласно «Положению о женских училищах ведомства Министерства народного просвещения», утвержденному 10 мая 1860 г., устанавливалось два типа женских училищ: училища первого разряда, со сроком обучения 6 лет, и второго разряда, со сроком обучения 3 года. В городе Орле 12 ноября 1861 г. было открыто женское училище первого разряда. Обучение в нем ставило целью подготовку женщины как жены и матери, но не предусматривало возможности продолжения образования. В числе воспитанниц в первые годы детей дворян и чиновников было 94 (77%), детей городского, сельского сословия и духовенства – 28 человек (23%) [3]. Некоторые купцы охотно отдавали дочерей в новое учебное заведение.
В 1870 г. все училища были преобразованы в женские гимназии и прогимназии, и получение образования девочками из купеческих и дворянских семей стало зависеть в первую очередь от наличия учебного заведения в их населенном пункте. Наибольшие возможности в этом отношении предоставлял губернский город. В уездных городах также встречались желающие дать дочерям подобающее образование, например, в Болховскую женскую прогимназию с 1881 по 1886 г. поступили 153 ученицы. По сословиям они распределялись следующим образом: дочерей городских сословий – 56 (36,6%), дворян и чиновников – 43 (28,1%), духовного звания – 38 (24,8%), сельских сословий – 13 (8,5%), иностранцев – 3 (2%). Окончили полный курс 34 ученицы, из них лишь 9 (26,5%) – представительницы городских сословий [5]. «Из купеческих же дочерей разве одна на сто поступала в гимназию: «образованною хочет быть», «в дворянки лезет», – негодовало женское общественное мнение почтенной коммерческой среды. – Остальные обучались кое-как или дома, или у дьяконицы и в самом исключительном случае поступали для шлифовки на два – три года в какой-нибудь частный «пансион». Так назывались небольшие школки под руководством благородных старых девиц и дам, почему-то чаще всего полковниц или немок, бывших экономок, неизменно обучавших начаткам довольно странного языка, носившего у них название французского, и ритмичному стучанью на фортепьянах до «Молитвы девы» включительно» [13, c. 49].
Общая образованность пореформенного купечества Орла была довольно низкой, причины чего часто исходят из особенностей сословного мировосприятия. В сознании человека традиционного общества все было иерархизировано, каждое сословие должно было заниматься тем, что было изначально предопределено. Так, внук известного орловского купца Д.И. Русанова в своих воспоминаниях отметил: «Дед не только не давал сыну даже такого образования, какое получил сам в уездном училище, но взял ему в учителя приходского дьякона и очень напирал на то, чтобы сын его усерднее занимался арифметикой. Здесь у него был свой умысел: сделать из сына специально торговую машину, каковая была очень полезна деду, все больше и больше забрасывавшему из-за кутежей свои дела» [13, c. 36]. Выход за пределы поля деятельности своего сословия вызывал резкое осуждение во всех слоях русского общества. «Мысль о том, что сын может быть ученей отца, была нетерпима для патриархальной натуры русского купечества, поэтому детям не давали образования» [8, c. 125]. Подобное представление не зависело ни от уровня образования, ни от социального положения. Занятия наукой рассматривались как непрестижные в силу неприменимости ее достижений в тогдашнем купеческом быту. К тому же практика показывала, что дети, получившие образование, отходили от отцовского дела и у них формировались далекие от купечества интересы. Таким образом, образование в купеческой среде преследовало прежде всего прагматические цели. Утилитаристские ценности ориентировали купца на то, что главной задачей является воспитание продолжателя семейного дела. «А что для этого нужно? Нужно уметь писать по-русски не столько правильно, сколько красиво и уметь считать» [2, c. 48]. 
В пореформенный период отношение купцов к образованию меняется. Вовлечение Орловской губернии в капиталистические отношения повлекло за собой усложнение форм торговли, появление новых отраслей производства, увеличение торговых оборотов. Развитие капитализма в России поставило купечество перед необходимостью регулярного знакомства с государственными указами и торговой информацией. Совокупность вышеперечисленных условий предъявляла высокий уровень требований к деловым людям и вынуждала их проявлять усиленное внимание к образованию.
Перемены в образовательном уровне русского купечества стали заметны постороннему взгляду. Английский путешественник М. Уоллэс писал: «Большинство купцов не получило даже первоначального образования. Но все-таки в этом отношении заметна перемена к лучшему. Теперь некоторые богатые купцы дают своим детям лучшее образование, какое только можно получить, и некоторые из молодых купцов говорят на одном или двух иностранных языках и могут быть, пожалуй, названы образованными людьми» [7, c. 218]. Примером может служить воспитание Александра Николаевича Заусайлова, родившегося в семье елецкого купца второй гильдии. Отец его, Николай Гаврилович, и мать, Лариса Ипполитовна, были людьми широко образованными. Первым учителем мальчика была мать. В 1871 году отец определяет Александра в Елецкую мужскую гимназию, которую он оканчивает в 1880 году, показав хорошие знания латинского и немецкого языков [6, c. 3]. При этом старшее поколение видело в получении образования средство повышения социального статуса. Сохранилось прошение орловского купца первой гильдии А.Н. Агошкова: «По обучении состоящего при мне в семейном моем капитале детей моих Ивана и Николая читать, писать и прочим наукам, желаю я оных детей моих определить в гражданскую Вашего Императорского Величества службу» [4].
Русское купечество в XIX веке являлось одновременно самой динамичной и самой патриархальной силой в обществе, поскольку совмещало в себе ценности традиционной русской культуры и тянулось к дворянской, западной культуре. Причина подобной раздвоенности заключается в воспитательной и образовательной сферах жизни человека, которые формируют его как личность. Дополнительным параметром выступают читательские интересы, позволяющие проследить эволюцию сословного менталитета и проанализировать настроения отдельных его представителей.
Особым интересом дворянского и купеческого сословий пользовалась ежедневная газета «Биржевые ведомости». В первом издании газеты содержалась не только финансовая информация, но и бесплатное приложение «Библиотека для самообразования» и художественно-литературные журналы «Огонек» и «Новая заря». Следовательно, «Биржевые ведомости» удовлетворяли не только коммерческие, но и общественно-литературные запросы сословия.
Кроме того, дворянство и купечество выписывало специальные «духовные журналы» («Душеспасительное чтение» и «Духовная беседа»), в которых печатались серьезные исследования по древнерусской литературе и статьи по изъяснению Святого Писания. Правда, общее количество выписываемых журналов было невелико – всего 9 на губернию. Женской половиной купечества был востребован журнал «Модный магазин». Заметим, что представители торгового сословия выписывали этот журнал в большем количестве экземпляров, чем представители дворянства. Возможно, этот интерес объясняется наличием у первых гораздо больших средств, чтобы следить за новинками моды. Значительной популярностью пользовались издания развлекательного плана: «Воскресный досуг», «Дело и отдых», «Иллюстрация» и др. Эти еженедельники, предназначенные для семейного чтения, сочетали текст и иллюстрацию (пейзажи, репродукции картин, портреты и т.п.). Содержание было разносторонним: злободневная информация соседствовала с научно-популярной и художественной. По наблюдению одного из критиков, «газета, украшенная рисунками и выходящая раз в неделю, приобретает много подписчиков. Она проникает в такие уголки, где не возникла еще потребность в чтении серьезных книг и подготовляет эту потребность. Кроме этого, она удовлетворяет естественному и разумному запросу в занимательном и полезном отдыхе» [14, c. 15].
Таким образом, данные по Орловской губернии подтверждают вывод А.Н. Боханова о том, что из всего спектра газетных изданий к концу века наибольшей популярностью пользовались газеты универсального типа, пытавшиеся освещать все стороны жизни общества.
Орловское дворянство и купечество не осталось в стороне и от увлечения образованной части русского общества «толстыми» журналами. Характеристика журнала как типа издания дает материал для суждений о его аудитории. Прежде всего, журнальные публикации адресовались читателям высокого образовательного уровня, знакомым с отечественной и зарубежной историей, географией и т.п., придающим большое значение печатному слову и, возможно, ограниченным в доступе к книгам. Поскольку журналы различались по своим идеологическим платформам, то факт подписки на определенное издание означал принятие того, а не иного «образа мира». В читательской среде Орловской губернии были распространены следующие издания: «Современник», «Русский вестник» и «Русское слово». Объем подписки купечества на толстые журналы был в несколько раз ниже, нежели аналогичный показатель у дворянства. Так, например, журнал «Современник» в 1875 г. купечество губернии выписывало в 11 экземплярах, а дворяне в 26. В том же году «Русский вестник» купцы выписывали в 13, а дворянство в 57 экземплярах [15, c. 248]. Однако следует помнить, что еще в конце XVIII века чтение стало обязательным компонентом дворянского образа жизни, в то время как купечество значительно позже приобщилось к процессу модернизации. 
Из всего вышесказанного можно сделать следующие выводы. В среде дворянства и купечества Орловской губернии в пореформенный период меняется отношение к образованию, хотя основная масса представителей данных сословий продолжала сохранять традиционный подход к образовательной сфере. В отличие от купечества подавляющее большинство дворян было грамотным. Дворянство предпочитало военное образование и в силу этого было мало приспособлено к новым социально-экономическим условиям жизни. Губернское купечество имело более низкий образовательный ценз. Однако на протяжении XIX столетия отношение к образованию в купеческой среде изменилось. Представители купеческого мира постепенно изживали взгляд на ненужность и вредность образования. Часть купечества, в основном жители развитых городов, довольно рано осознала зависимость развития своего дела от уровня владения знаниями. Сфера женского образования была более развита в среде дворянства, поскольку в купеческом сознании сохранялся образ женщины как хранительницы семейного очага. Различались и читательские вкусы данных сословий. Дворяне выписывали большее количество газет и журналов разного плана. Однако и в купеческой читательской среде уживались сторонники различных изданий, что свидетельствовало о неоднородности этого общества. К тому же значительная часть читающей публики из дворян располагала большим объемом свободного времени, нежели купечество. 
Приоритеты родителей в выборе места учебы для своих детей определялись их материальными возможностями, культурным кругозором, положением в обществе, общественно-политическими умонастроениями. 
Данный материал весьма полезен для совершенствования научно-методического обеспечения преподавания отечественной истории в школах и вузах, поскольку дает представление о реальном состоянии общества в указанный период.
Литература
1.	Астров А.И. Воспоминания. – Париж, 1940.
2.	Вишняков Н. Сведения о купеческом роде Вишняковых. – М., 1912.
3.	ГАОО. – Ф. 76. – Д. 42.
4.	ГАОО. – Ф. 580. – Д. 14554.
5.	ГАОО. – Ф. 584. – Д. 9.
6.	Купеческий Елец. Альбом. – Елец, 2004. 
7.	Макензи У. Россия. – Т. 1. – СПб., 1880. 
8.	Пайпс Р. Россия при старом режиме. – М., 1993.
9.	Памятная книжка Орловской губернии на 1853 год. – Орел, 1853. 
10.	Памятная книжка Орловской губернии на 1860 год. – Орел, 1860. 
11.	Памятная книжка Орловской губернии на 1897 год. – Орел, 1898.
12.	Первая всеобщая перепись населения Российской империи, 1897г. Орловская губерния. – Т. XXIX. – СПб., 1903.
13.	Русанов Н.С. На родине (1859–1882). Воспоминания. – М., 1931. 
14.	Русские иллюстрированные периодические издания // Русская мысль. – 1885. – № 1. 
15.	 Статистические сведения о повременных изданиях, получающихся в Орловской губернии в 1875 г. // Труды Орловского губернского статистического комитета. Вып. III. – Орел, 1876.
16.	 Текущая школьная статистика за 1897–1898 гг. – Орел, 1898.

УДК 63.3.(2) 613-3
ББК 74.43
Роль общеобразовательной школы в подготовке рабочих в 1920–1930-е годы (по материалам Верхневолжья)
А.И. Масленкин, аспирант кафедры новейшей отечественной истории Ивановского государственного 
университета (4932) 32-62-10
На материалах Верхневолжья показана динамика развития школьного образования в 20-х – 30-х годах XX века в связи с промышленным развитием СССР. Обозначены общие и частные цели и тенденции советского образования.
Ключевые слова: школа для взрослых, среднее образование, общеобразовательная подготовка.
The Role of Secondary School in the Education of Workers in the 1920–1930-ies (upon the Upper Volga Region materials)
Maslenkin A.I.
The dynamics of school education in the 1920–1930-ies is considered along with the industrial development of the USSR. General and specific aims and tendencies of the soviet education are shown upon the materials of Upper Volga Region.
Keywords: school for adults, secondary education, general educational background.

И
значально советская система просвещения предоставляла выбор путей получения образования через общеобразовательную школу, профессионально-технические учебные заведения, дающие наряду с профессиональной подготовкой общее образование, средние специальные учебные заведения, которые на первых порах своего существования представляли собой профессионально-технические кружки при вузах. В основу системы советского образования легла идея К. Маркса о соединении обучения с производительным трудом, ставшая одним из главных принципов работы общеобразовательной школы [9, с. 543]. В классической формуле В.И. Ленина «учиться коммунизму» на многие десятилетия вперед были определены задачи и пути формирования личности в социалистическом обществе, показано, какие качества должны формировать у подрастающего поколения школа и вся система образования [8, с. 232]. В построении всей системы образования и воспитания стал основным принцип соединения умственного и физического труда, а ее главной задачей – «сформировать у молодежи творческое отношение к труду, потребность трудиться» [11, с. 14].
Усложнение производства, необходимость повышения не только уровеня производства, но и качества производимой продукции требовали общеобразовательной подготовки будущих рабочих. По данным переписи 1897 г., грамотность населения обоих полов в возрасте 9–49 лет на территории Владимирской губернии составляла 55,6%, на 1000 человек населения приходилось 0,7 человека, окончившего высшее учебное заведение, и 5,5 человек, окончивших средние учебные заведения [3, с. 91]. Мало изменилось положение с образованием и в течение двух последующих десятилетий. Однако уже во второй пятилетке (1933–1937) в области народного образования партией ставилась задача не только до конца ликвидировать неграмотность и малограмотность взрослого населения, но и ввести всеобщее обязательное обучение в объеме семи лет [5, л. 8]. 
К середине 20-х гг. в городах и рабочих поселках Верхневолжского региона работали различные общеобразовательные учреждения для взрослых: школы грамоты, общеобразовательные курсы, школы взрослых 1-й и 2-й ступени, народные университеты, рабочие факультеты. Однако в это время все перечисленные учреждения, создававшиеся на основе «широкого творчества масс» на местах, отличались крайней пестротой, отсутствием единообразия. Процесс их создания и работы был малоуправляемым, общеобразовательные учреждения по организационным и экономическим причинам часто распадались и закрывались [5, л. 10–11]. 
С конца 20-х гг. начинает возрастать уровень общеобразовательной подготовки рабочих. В 1929 г. срок обучения в школе составлял 3,5 года (для сравнения: в 1918 г. школьная программа укладывалась в 1–1,5 года) [7, с. 19]. Наблюдалась постепенная динамика роста уровня общеобразовательной подготовки и в Ивановской промышленной области. По данным Владимирской, Костромской, Иваново-Вознесенской и Ярославской губерний было выявлено, что на производстве в 1928 г. было занято около 50% рабочих, имеющих образование в объеме начальной школы, и примерно 3% рабочих, закончивших среднюю общеобразовательную школу. Среди пришедших на производство в 1934 году – 19% рабочих имели начальное образование, 63% – неполное среднее, а 10% закончили среднюю школу [12, 13]. 
Следует отметить особое место школ 2-й ступени, где обучались дети и подростки от 12 до 17 лет. В городах Иваново-Вознесенской губернии на три школы 1-й ступени (вернее 2,7 школы) приходилась одна школа 2-й ступени. Для сравнения – в сельской местности на каждые 56 школ 1-й ступени – одна школа 2-й ступени [10, с. 70]. Если в школе 1-й ступени обучение носило общеобразовательный характер и в ней учились в основном взрослые, то школа 2-й ступени по своей общеобразовательной подготовке и профессиональной направленности стояла ближе к производству. Так, в 1925/26 учебном году в школе 2-й ступени № 3 г. Иванова (современная школа-гимназия № 30) были введены промышленно-экономический и кооперативный уклоны [1, с. 81]. Наряду с обычными предметами дети изучали такие дисциплины, как счетоводство, делопроизводство, коммерческая арифметика, организация учреждений, статистика, советское право и др. Школа имела подсобные мастерские, был введен минимум ремесленных навыков по работе с деревом и металлом. Разумеется, далеко не все выпускники работали по той специальности, в которую «уклонялась» их школа. 
В 1927–1928 гг. при школах начинают работать курсы по подготовке рабочих к поступлению в Иваново-Вознесенский политехнический институт, который функционировал с 1918 по 1930 год.
Ученики школ 2-й ступени не только учились сами, но и обучали взрослых. Как известно, в 20-х годах широко развернулась кампания по ликвидации безграмотности. Профессиональных педагогов для всех ликбезов не хватало, поэтому к обучению взрослых были привлечены студенты и даже старшеклассники – потому что они не просто были грамотными, а имели за плечами уже несколько классов 2-й ступени. В связи с этим уроки для старшеклассников заканчивались в марте, а затем они направлялись на работу в ликбезы. Итоги учебного года подводились в мае на заключительных занятиях.
В течение 30-х годов школы 2-й ступени в Ивановской промышленной области оставались объектом различных педагогических экспериментов. В 1930 году были введены новые учебные программы. В соответствии с ними существовавшая ранее классно-урочная система была объявлена пережитком прошлого [4, с. 19]. Вместо нее стал внедряться так называемый бригадно-лабораторный метод обучения, считавшийся тогда последним словом педагогики. Однако он не оправдал себя, и с 1933 г. учебный процесс вернулся в прежнее привычное русло – уроков и домашних заданий. 
XIV съезд Советов в 1929 г. обязал Наркомат просвещения внедрить в школах трудовое политехническое обучение. В ущерб другим предметам, например, было существенно увеличено количество часов на труд в Богданихской школе 2-й ступени Иваново-Вознесенской губернии, где были оборудованы слесарные и столярные мастерские, изготовлявшие в основном табуретки, полочки [2, с. 40].
Успеваемость в средних учебных заведениях была отнюдь не стопроцентной, в 1938 г. ее уровень составлял всего 73,4%. В 1940 году в начальных классах успеваемость равнялась 95%, а в среднем звене были классы, в которых уровень успеваемости опускался до 65, 60 и даже 51%. Губернский журнал «Вопросы просвещения» отмечал, что домашние задания обременительны для детей из рабочих семей, и прямо предписывал облегчать нагрузку, падавшую на учеников [1, с. 101]. С этого же времени повелась дурная традиция «натягивания» оценок.
Наиболее популярными и устойчивыми среди общеобразовательных учреждений были трехгодичные общеобразовательные школы взрослых повышенного типа, которые давали знания, близкие к программе средней школы. Уровень подготовки позволял многим поступать в вузы и успешно обучаться там. Число этих школ и количество учащихся в них ежегодно росло. Если к началу 1928/29 учебного года в школах взрослых повышенного типа Ивановской промышленной области обучалось от 1000 до 1200 рабочих, то к началу 1934/35 учебного года местными властями был определен план довести их количество до 4000 [6, л. 8]. Абсолютное большинство в них составляли рабочие.
В середине 30-х годов неполная средняя школа стала основным общеобразовательным учебным заведением для кадрового пополнения ведущих отраслей промышленности. Но при этом значительное место в общеобразовательной подготовке рабочих продолжала занимать начальная школа, особенно у молодых текстильщиков (39%) [7, с. 21].
В 1931 году было осуществлено обязательное семилетнее образование в городах, рабочих поселках и в районных центрах, где имелись МТС. В остальных районах обязательное семилетнее обучение вводилось в течение последующих двух лет. В связи с этим значительно возросла сеть школ повышенного образования: в 1929 году их было 221, в 1931 году – уже 312. Рост учащихся в школах повышенного типа по учебным годам был следующим: 1928/29 год – 88,1 тыс., 1929/30 – 98,1 тыс., 1930/31 год – 69,8 тыс., 1931/32 – 110,8 тыс. человек [12, 13]. Резкое падение количества учащихся в повышенных школах в 1930/31 учебном году было вызвано реорганизацией школ 2-й ступени и девятилеток в фабрично-заводские семилетки и школы крестьянской молодежи, в силу чего сократились 8-й и 9-й годы обучения. 
Таким образом, в конце 20-х – начале 30-х годов XX века в Верхневолжье налицо был значительный рост школьной сети и охвата обучением детей школьного возраста. На этом примере мы можем наблюдать постепенное, пошаговое и в достаточной степени осмысленное создание государственной системы общего и профессионального образования. При этом – системы, качественно отличной от других и давшей возможность в будущем говорить об образовании в СССР как одном из лучших в мире.
Литература
1. Балдин К.Е. Начало начал: Очерки истории школы № 30 города Иванова. – Иваново, 2003.
2. Богданихская средняя школа (1912–2002). – Иваново, 2003.
3. Богданов И.М. Грамотность и образование в дореволюционной России. – М., 1964.
4. Волгина С.М. Дневник учительницы. – М., 1932.
5. Государственный архив Ивановской области. – Ф. 1319. – Оп. 1. – Д.139. 
6. Государственный архив Ивановской области. – Ф. 33. – Оп. 1. – Д. 2527. 
7. Коровин Н.Р. Подготовка рабочих кадров России в 30-е годы. – Иваново, 1993.
8. Ленин В.И. Задачи союзов молодежи // Полн. собр. соч. – Т. 6.
9. Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. – Т. 2.
10. Народное просвещение РСФСР к 1928/1929 учебному году. – М., 1929. 
11. Очерки истории школы и педагогической мысли народов СССР. – М., 1987.
12. Состояние народного образования в РСФСР за 1928–1929 год: Стат. ежегодник. – М., 1929. 
13. Состояние народного образования в РСФСР за 1934–1935 год: Стат. ежегодник. – М., 1935.

УДК 93/94
ББК 63.3(2)
Углубление кризиса российской пенсионной системы во второй половине 1990-х годов
Т.Н. Вязовская, кандидат юридических наук, доцент Чувашского филиала Московского гуманитарно-экономического института (8352)626251
В статье рассмотрен процесс модернизации государственной пенсионной политики во второй половине 1990-х годов, выявлены наиболее проблемные моменты формирования новой пенсионной системы России.
Ключевые слова: социальная политика, пенсия, пенсионная реформа, Пенсионный фонд РФ. 
DEEPENING OF CRISIS OF THE RUSSIAN PENSION SYSTEM IN THE SECOND HALF OF 1990-IES
Vyazovskaya T.N.
In article process of modernization of the state pension policy in the second half 1990ies is considered, problem points of formation of new pension system of Russia are revealed.
Keywords: social policy, pension, pension reform, the Pension Fund of the Russian Federation.

И
сследуя проблемы государственной политики в сфере пенсионного обеспечения, следует видеть, что отношение к тем людям, которые в силу возраста обладают неполной трудоспособностью или даже лишены ее, является одним из основных нравственных показателей здоровья общества. Обеспечивая возможность для эффективной самореализации населения в сфере труда для трудоспособного населения, цивилизованное общество должно создавать полноценные условия жизни для лиц пожилого возраста.
Совершенствование пенсионного обеспечения населения было одним из основных направлений социальной политики в СССР. На основе созданной еще в довоенный период системы социальной защиты, несмотря на тяжелые последствия мировой войны, в ходе реализации Закона о государственных пенсиях 1956 года и закона 1966 года о пенсиях для колхозников, уже в 1970-е годы по показателям, характеризующим качество жизни пожилого населения, СССР вплотную приблизился к уровню ведущих стран мира. В конце 1980-х годов пенсионная система, без преувеличения, сала основой социального обеспечения в СССР. Около 80% всех средств, выделявшихся в бюджете страны на социальное обеспечение, составляли расходы на выплату пенсий [1].
В условиях начавшихся процессов демократизации, рыночного реформирования в России произошел существенный пересмотр прежней пенсионной модели. Пенсионная реформа, начатая российским руководством в 1990 году принятием нового пенсионного закона от 20 ноября [2], поэтапно вводившегося с 1 марта 1991 года и полностью вступившего в силу с 1 июля 1992 года, явилась прогрессивным событием новейшей российской истории. Закон четко определил прямую зависимость между суммой назначаемой пенсии и заработной платой, получаемой в трудоспособном возрасте. Чисто технически новый закон устанавливал размер пенсии в 55% от средней заработной платы. Дополнительно к этому, за каждый год, проработанный свыше обязательного стажа (25 лет для мужчин и 20 – для женщин), пенсия увеличивалась еще на 1% от прежней зарплаты. По-настоящему революционное значение имела норма закона о переходе от собственно бюджетного финансирования выплаты пенсий к созданию особой системы страхового пенсионного обеспечения.
В целом с рубежа 1990-х годов государство взяло курс на переход от советской системы социального обеспечения к системе «социальной защиты», что, в частности, нашло отражение в создании в 1992 году на базе Министерства социального обеспечения Министерства социальной защиты населения России (до 1996 года). Что касается непосредственно порядка аккумулирования средств для выплаты пенсий, то одно из главных мест в системе социальной работы с пожилыми людьми первоначально заняло совершенствование пенсионного обеспечения. Система государственного пенсионного страхования в России была при этом построена, как и в других странах, по принципу солидарности поколений. Страховые взносы для финансирования пенсий поступали в Пенсионный фонд Российской Федерации, созданный в 1990–1991 гг.
Однако на практике в решении проблем пенсионного обеспечения в 1990-е годы страна столкнулась со все более возраставшими трудностями. Демографическая ситуация в Российской Федерации характеризовалась высоким удельным весом пожилых лиц в составе населения – на уровне 20%. В 36 субъектах РФ он превышал среднероссийский уровень, достигая 25–27%. Более 30 млн. россиян составляли контингент старшего поколения. Наблюдалось также действие долговременной тенденции возрастания числа пожилых людей в общем составе населения. Так, за последние 40 лет XX в. произошло увеличение их численности в 2,2 раза, при росте численности населения в 1,25 раза. Учитывая стремительно растущую смертность людей трудоспособного возраста, пожилые люди оказались самой быстрорастущей группой населения. В 1998 году в России насчитывалось 25,8 млн. человек в возрасте 60 лет и старше и 30,6 млн. человек старшего трудоспособного возраста. Доля людей пенсионного возраста в 1998 году достигла 20,8 процента от всего населения. Доля лиц в возрасте старше 60 лет была несколько ниже и составляла 17,6%. В 1998 году 68,9% лиц в возрасте 60 лет и старше, или 17,8 млн. человек, жили в городах, а в селах проживало 8 млн. пожилых людей. Вместе с тем старение населения было значительно сильнее выражено у сельских жителей. В частности, в 1998 году среди сельских жителей пожилые люди составили 20,2%, среди жителей городов – 16,6%. Среди тех, кто в 1998 году имел возраст старше 60 лет, преобладали представители старшей возрастной группы: лица в возрасте от 70 лет составляли 43%, 60–64-летние – 29%, 65–69-летние – 28%. Устойчиво росло также число долгожителей – людей, перешагнувших 90-летний рубеж [3].
Итак, как общая демографическая, так и текущая социально-экономическая ситуация требовали обеспечения дополнительного финансирования программ пенсионного обеспечения.
Однако втягивание страны в полосу масштабного экономического кризиса не позволило обеспечить решение данной задачи. Основной чертой периода стал хронический недостаток собственных средств в пенсионной системе, что являлось следствием несбалансированности между процессами поступления средств в Пенсионный фонд России и расходования на выплату пенсий. 
В принципе, единственным надежным способом решения проблемы было преодоление кризиса российской экономики, способной производить больший объем ВВП. Однако на практике из тяжелейшего экономического кризиса российской экономике с большим трудом, и то за счет финансовых пирамид ГКО, удалось выйти только в 1996–1997 году (до наступления кризиса 1998 года, имевшего ряд других причин).
В этих условиях Правительство РФ уже традиционно сделало основную ставку на вопросы распределения, на создание новой пенсионной модели. В частности, 7 августа 1995 года оно утвердило «Концепцию реформы пенсионного обеспечения в РФ» [4]. Концепция изначально дала довольно четко очерченные ориентиры. Прежде всего, она предусматривала создание трехзвенной системы пенсионного обеспечения, в которой первый уровень мыслился как некий базовый (социальная пенсия), гарантированный государством в любом случае. Второму уровню соответствовала трудовая (страховая) пенсия, «накопленная» самим тружеником. Третий уровень должен был являться дополнительным (факультативным). Дополнительное пенсионное обеспечение должно было предоставляться профессиональными пенсионными системами или негосударственными пенсионными фондами (в рамках личного или коллективного пенсионного страхования). 
Таким образом, по сути дела, российское законодательство, «не мудрствуя», попросту готовилось воспринять модели пенсионного обеспечения, характерные для стран Запада. В данной связи именно с этого времени в России развернулись горячие дебаты по вопросам предстоящей реформы, поиски оптимальной «рыночно ориентированной» пенсионной системы. В течение 1995–1998 гг. правительственными инстанциями, научными коллективами, отдельными исследователями отрабатывались, обсуждались ее различные варианты.
И все же, оставляя в стороне вопрос о степени оригинальности российских реформаторов, следует признать, что рецепция зарубежных моделей пенсионного обеспечения даже в теории могла увенчаться успехом только в условиях реального экономического роста. Намерение создать новую многообещающую пенсионную систему еще требовалось дополнить конкретной программой действий. В основном она свелась к ряду организационных и законотворческих решений.
В данной связи, на наш взгляд, показательной была управленческая реорганизация, в результате которой с 1996 г. вместо Министерства социальной защиты РФ основным органом управления социальной защиты стало Министерство труда и социального развития.
Большая работа за период, прошедший после одобрения Правительством Российской Федерации Концепции реформы системы пенсионного обеспечения в Российской Федерации, была проделана в сфере разработки ее нормативно-правовой базы. 
Первым серьезным шагом на пути проведения реформы стало осуществление программы учета всех плательщиков страховых взносов. В апреле 1996 г. Президентом РФ был подписан закон «Об индивидуальном (персонифицированном) учете в системе государственного пенсионного страхования» [5]. Федеральный закон вступил в силу 1 января 1997 года и начал внедряться в работу Пенсионного фонда первоначально в экспериментальном, пилотном варианте в ряде субъектов Федерации. Всего же реализация перехода к определенной законом модели в полном объеме должна была завершиться поэтапно, в течение 4 лет (по мере готовности регионов) [6].
Нужно признать, что поставленные цели были достигнуты. Уже к сентябрю 1997 года ПФР выдал около 1 млн. страховых свидетельств государственного пенсионного страхования. На 1 января 1999 года система персонифицированного учета была внедрена в 64 регионах, зарегистрировано 41,5 млн. застрахованных лиц. По состоянию на 22 ноября 1999 года было зарегистрировано 56,5 млн. граждан или 92,53% от плана [7]. Как и было запланировано, полностью введение персонифицированного учета страховых взносов в ПФР во всех регионах России с охватом всех работающих граждан было завершено в 2000 году [8].
Вторым значительным шагом на пути реформирования пенсионной системы стало принятие в 1997 г. Федерального закона № 113-ФЗ от 21 июля 1997 г. «О порядке исчисления и увеличения государственных пенсий» (вступил силу с 1 февраля 1998 года), предусматривавшего переход на принципиально новую систему определения размера трудовой пенсии путем применения индивидуального коэффициента пенсионера. При этом индивидуальный коэффициент пенсионера, полагавшийся ему в зависимости от трудового стажа, определялся путем умножения размера пенсии в процентах на отношение его среднемесячного заработка за установленный период к среднемесячной заработной плате по стране.
В 1999 году из общего числа пенсионеров по старости (29,2 млн. чел.) перешли на исчисление пенсий в соответствии с Федеральным законом № 113-ФЗ от 21 июля 1997 г., то есть с применением индивидуального коэффициента пенсионера (ИКП), около 14,75 млн. чел., или 50,5%, получающих пенсии за счет страховых взносов. Основной контингент пенсионеров, перешедших на исчисление пенсий с применением ИКП, составляли получатели минимальных пенсий, имевшие невысокую зарплату, принятую для исчисления пенсии, и большой стаж работы, а также получатели 2-х пенсий – инвалиды и участники Великой Отечественной войны, которым обе пенсии пересчитали с применением ИКП. Размер пенсий, исчисленных с применением ИКП, был привязан к размеру средней зарплаты по стране [9].
Принятие указанных законов, безусловно, углубляло реформу, способствовало совершенствованию российского пенсионного обеспечения. Вместе с тем оно не снимало многих важных проблем, прежде всего, проблемы наполняемости бюджета Пенсионного фонда, испытывавшего большие трудности по сбору страховых взносов, необходимых для полного и своевременного финансирования выплаты пенсий. Базовой причиной данного явления, безусловно, являлся низкий уровень заработной платы россиян, который в рамках периода неуклонно прогрессировал. По данным Л.В. Аникеевой, за 8 лет реформирования экономики доля работников, имеющих заработную плату ниже прожиточного минимума, выросла в 4 раза и составила в 1998 году 40% от численности работников, занятых в экономике [10].
Анализируя состояние пенсионной системы, можно сделать вывод, что признаки финансовой неустойчивости в пенсионном обеспечении с 1995 года стали нарастать настолько стремительно, что достигли, по сути, критической черты. Уже в 1995 г. Пенсионный фонд окончательно вошел в полосу кризиса. Появившаяся в первом полугодии 1995 года задолженность Пенсионного фонда перед получателями пенсий в сумме 150 млн. неденоминированных рублей к концу года выросла в 4–5 раз, а к середине 1996 года достигла 6,5 трлн. рублей [11].
Начиная со второго полугодия 1996 г. текущие пенсии стали выплачиваться более регулярно, однако проблемы сохранялись. В частности, в 1997 г. расходы на пенсионное обеспечение предусматривались бюджетом ПФР в размере 181,4 трлн. руб., из которых 16,6 трлн. руб. должны были быть выделены из государственного бюджета. Однако на практике отсюда поступило всего порядка 8 трлн. рублей. Наряду с этим в бюджете ПРФ не были учтены долги по пенсиям за 1996 год, составлявшие на 1 января 1997 года 15,7 трлн. рублей. В свою очередь стремительно росла задолженность по платежам государственных предприятий и организаций. На начало 1997 года их задолженность в ПРФ составляла более 60 трлн. рублей. Накопленная задолженность сохранялась и в марте 1997 г. составляла сумму в размере 12,5 трлн. рублей [12].
В целом невыплаты пенсий приобрели угрожающий характер. Задолженность с существенным запозданием гасилась за счет госбюджета. И это притом что в конце 1996 г. средняя пенсия составляла всего около 40% от средней зарплаты, а минимальная пенсия – 84% от прожиточного минимума пенсионера. Лишь в результате принятия экстренных мер Правительству РФ и Пенсионному фонду с большим напряжением сил удалось к концу 1997 года погасить долги перед пенсионерами. Однако сначала «азиатский кризис» апреля 1998 года, затем «августовский» кризис в России опять усугубили положение пенсионеров. В конце 1998 года задолженность по выплате пенсий составляла 2–3 месяца и достигла суммы 30,5 млрд. руб. Вновь стабилизировать положение с выплатой текущих пенсий и погасить долги удалось только к 1 октября 1999 года [13].
В контексте отмеченных процессов, погашение просроченной задолженности всегда находилось в центре внимания государства и Пенсионного фонда. Проблемы пенсионного обеспечения населения как основного вида социальных выплат привлекали к себе все более пристальное внимание. При этом, на наш взгляд, в условиях, когда цель выхода из экономического кризиса была весьма труднодостижима, основное внимание, как в центре, так и на местах неизбежно привлекала традиционная проблема оптимального распределения скудных ресурсов. 
Реализация задачи повышения социальной защищенности пожилых людей на федеральном уровне обеспечивалась помимо базовых законов также рядом других мероприятий, в частности, с помощью отдельных федеральных законов: «О ветеранах», «О социальном обслуживании граждан пожилого возраста и инвалидов», «Об основах социального обслуживания населения в Российской Федерации» и др. Кроме того, в условиях коллапса пенсионной системы с середины 90-х годов максимально активизировалась нормотворческая деятельность в сфере создания местных гарантий бедствующим пенсионерам. В это время стало обычной практикой, когда субъекты Российской Федерации принимали свои законы в развитие федеральных законов [14].
В целом весь период второй половины 1990-х годов прошел поз знаком повышенного внимания к вопросам пенсионного обеспечения, прежде всего, к вопросам формирования нового нормативно-правового пространства реализации пенсионной политики. Однако в условиях глубокого социально-экономического кризиса принятие многочисленных законов не подкреплялось необходимыми ресурсами.
Констатируя кризисное состояние российской пенсионной системы, сложившееся с середины 1990-х годов в силу углубления экономического кризиса и бессистемных действий власти, судорожно предпринимавших массу частных мероприятий, призванных обеспечить пенсионеров хотя бы на самом минимальном уровне, следует признать, что дальнейшее ее развитие на данной основе было невозможным. Более того, проведение прежней политики к концу 1990-х годов было уже общественно опасным.
Литература
1. Сборник статистических материалов. 1990. – М., 1991.
2. Пенсионное законодательство России. Сб. официальных документов. – М., 1993.
3. Институт социально-экономических проблем народонаселения Российской Академии (ИСЭПА РАН). – М., 1999.
4. Бюллетень Министерства труда РФ. – 1995. – № 9.
5. Российская газета. – 1996. – № 68. – 10 апреля.
6. ТА Министерства здравоохранения и социального развития.
7. Организаторская работа органов Пенсионного фонда Российской Федерации в 1999 году по реализации Федерального закона «Об индивидуальном (персонифицированном) учете в системе пенсионного страхования». – М., 1999.
8. Пенсионный фонд Российской Федерации. Основные показатели финансово-экономической деятельности. – М., 2000.
9. ТА Государственной Думы ФС РФ.
10. Пенсия. – 1999. – № 3 (30).
11. ТА Министерства здравоохранения и социального развития.
12. Пенсия. – 1999. – № 5.
13. ТА Министерства здравоохранения и социального развития.
14. Закон Красноярского края «О развитии системы дополнительного пенсионного обеспечения на территории Красноярского края» // Законодательное Собрание Красноярского края. Законы, постановления. 27–29 сентября. – Красноярск, 1995; Закон Волгоградской области «О защите прав граждан в системе негосударственного пенсионного обеспечения в Волгоградской области» // Бюллетень Волгоградской Областной Думы. – 1995. – №5; и др.

УДК 93/94
ББК 63.3
К вопросу об особенностях режима в исправительно-трудовых учреждениях эпохи нэпа
И.И. бомбергер, заместитель начальника Краснодарского филиала Владимирского юридического института Федеральной службы исполнения наказаний России (861) 259-92-41
В статье автор обращается к пенитенциарной системе Советской России, рассматривает особенности режима исправительно-трудовых учреждений в эпоху нэпа.
Ключевые слова: исправительно-трудовые учреждения, Советская власть, нэп, пенитенциарная система, либерализация уголовной политики.
TO THE QUESTION ON FEATURES OF THE ROUTINE IN CORRECTIONAL LABOUR PENITANTIARY INSTITUTIONS UNDER THE NEW ECONOMIC POLICY
Bomberger I.I.
In article the author addresses to penitatiary system of the Soviet Russia, considers features of the routine of correctional labour penitatiary institutions during a New Economic Policy epoch.
Keywords: correctional labour penitatiary institutions, the Soviet rule, the New Economic Policy, penitatiary system, liberalization of a criminal policy.

О
бращаясь к эпохе новой экономической политики, нельзя не заметить, что, среди прочего, она была ознаменована существенной либерализацией правоохранительной практики, в том числе затронувшей положение дел в местах лишения свободы. В немалой степени это было связано с иллюзиями большевиков, доказывавших, что в «государстве трудящихся» не будет преступности и, соответственно, потребности в местах лишения свободы.
Вместе с тем отмирание тюрем было определено в виде туманной перспективы. В то же время задачи осуществления текущей политики в сфере поддержания законности диктовали иное – необходимость использования пенитенциарных учреждений в текущей классовой борьбе, в борьбе с уголовной преступностью. В итоге, несмотря на декларативное требование обеспечить «перелом не только во всей системе управления местами заключения, но и всей постановке отбывания наказания» [1], в принципе, многое в пенитенциарной сфере осталось прежним.
Тем не менее, начиная с первых же месяцев функционирования Советской власти, в пенитенциарной системе отмечается достаточно много проявлений гуманизма. В частности, особенно ярко он был виден в декрете СНК от 21 марта 1921 года «О лишении свободы и о порядке условно-досрочного освобождения заключенных», где высший предел наказания в виде лишения свободы в отношении лиц, «признанных для советского строя опасными», был определен в 5 лет [2].
Растущую либерализацию уголовной политики большевиков отразил Уголовный кодекс РСФСР, введенный в действие 1 июня 1922 г. В частности, им предусматривалось, что лишение свободы могло назначаться со строгой изоляцией или без таковой и обязательно должно было соединяться с работами. Сроки лишения свободы могли составлять от 6 месяцев до 10 лет. При этом определялись следующие места лишения свободы: а) исправительно-трудовой дом; б) трудовая сельскохозяйственная и ремесленная колония; в) переходной исправительный дом. Показательно, что в УК РСФСР 1926 г. решение вопроса о минимальных и максимальных сроках лишения свободы стало иным – от 1 дня и не свыше 10 лет [2].
Однако, несмотря на внешне мягкие требования, на деле данный режим исполнения наказания был довольно тяжел. В данном контексте следует особо выделить мнение современников, указывавших, что, учитывая состояние мест заключения, лишение свободы на максимальный срок до 10 лет означает обречение на смерть: «Если раньше суду казалось, что, заключая преступника в исправтруддом на 6 месяцев, он почти обрекает его на голодную смерть, то что же скажет судейская совесть, когда нужно будет засадить преступника на долгие годы?» [3].
Основой режима в советских ИТУ эпохи нэпа был провозглашен принцип раздельного размещения заключенных разных категорий и разрядов, исходя из их классификации (с учетом социального положения и классовой принадлежности). Наряду с этим режим должен был определяться характером совершенного преступления и успешностью процесса перевоспитания. В этой связи первоначально все поступавшие в места заключения определялись в разряд испытуемых, где пребывали от 3 месяцев до 5 лет, откуда переводились либо в штрафной разряд, либо в разряд исправляющихся. Из последнего они могли перебраться в разряд образцовых. Для каждого разряда предусматривались особые условия содержания.
Однако на практике такое раздельное содержание далеко не всегда соблюдалось. Ситуация была далека от нормативных требований. Прежде всего, в местах заключения имело место явное «перенасыщение классовым содержанием» [4]. Об этом может свидетельствовать, в частности, принятое в 1921 г. решение объединенного заседания президиумов парткома и окрисполкома Черноморского округа «немедленно ввести классовый принцип содержания заключенных» в домах заключения [5].
Тем не менее документы показывают, что в повседневной жизни пенитенциарных учреждений эпохи нэпа задача подавления постепенно отходила на второй план. В частности, согласно положению ИТК 1924г.: «для действительного осуществления исправительно-трудовой политики режим в местах заключения должен быть лишен всяких признаков мучительства, отнюдь не допуская применения физического воздействия: кандалов, наручников, карцера, строго-одиночного заключения, лишения пищи, свиданий заключенных с их посетителями через решетку» [2].
С самого начала рассматриваемого периода утвердилась также практика привлечения заключенных к труду. В частности, для примера можно привести положение в доме заключения г. Новороссийска в 1922 г. Там имелись столярная, кузнечная и сапожная мастерские, в которой трудились чуть более половины заключенных. Остальные работали по обслуживанию дома заключения [6].
Одновременно происходила актуализация культурно-воспитательной работы, что встречало понимание и одобрение практических работников [7]. Так, с первых моментов в советской пенитенциарной системе обязательным для заключенных стало посещение школы. Как следствие, уже на заре нэпа современники отмечали, что «обучение грамоте, книга, лекция теперь уже не случайные гости в камере, за решеткою, они уже здесь не исключение, а правило тюремной жизни современности» [8].
И все же положение в местах заключения оставалось непростым. В немалой степени это было связано с несовершенством материальной базы системы. В частности, хронически не успевало за увеличением числа осуждаемых увеличение числа наличных мест в местах заключения. В поисках выхода из неразрешимой ситуации власти проводили в 1920-е гг. постоянные амнистии, представлявшие собой форму «разгрузки» переполненных ИТУ. Другим способом оптимизации численности заключенных было досрочное освобождение. Так, к примеру, за 1 полугодие 1924 г. были освобождены досрочно 65881 чел. (72% ходатайств о досрочном освобождении). С июля 1924 по июль 1925 г. были досрочно освобождены еще 53374 человека [9].
Одной из интересных форм, свидетельствующих о гуманности советской пенитенциарной политики, являлись отпуска для заключенных. В частности, с лета 1921 г. на основании телеграммы Центрального карательного отдела НКЮ стала широко практиковаться система отпусков для осужденных крестьян во время полевых работ до шести недель. По мнению начальника Главного управления местами заключения НКВД РСФСР Е.Г. Ширвиндта, практика предоставления отпусков на полевые работы заключенным из крестьян показала хорошие результаты. Так, летом 1924 г. в целом по РСФСР было предоставлено 10000 отпусков. Из них не вернулись или предоставили отрицательные отзывы местных властей только 70 человек (0,7%) [10].
Первые признаки надвигавшихся перемен стали очевидными лишь в 1928 году, когда, в частности, 28 марта 1928 г. вышло Постановление ВЦИК «О карательной политике и состоянии мест заключения», ориентировавшее на ограничение льгот и ужесточение режимных требований (зачет рабочих дней, предоставление отпусков, переводы в разряды) [2].
Впрочем, и в 1920-е гг. в пенитенциарной сфере СССР фиксировались элементы явного ожесточения. Особенно это было характерным для лагерей ОГПУ, чья деятельность базировалась на внутриведомственных актах и фактически была исключена из поля зрения общественности. Как отмечает С.П. Мельгунов, «ужасы, творящиеся в концентрационных лагерях Севера, не поддаются описанию. Для человека, не испытавшего и не видевшего их, они могут показаться выдумкой озлобленного человека» [11].
И все же даже накануне «великого перелома» либеральная составляющая пенитенциарной политики сохранялась. Неслучайно в своем выступлении на Втором Всероссийском съезде административных работников в апреле 1928 г. М.И. Калинин утверждал: «начальники домов заключения ... из административных чиновников, которые наказывают за совершенные преступления, будут делаться педагогами, их роль будет педагогически-воспитательная» [12].
Литература
1. ГАРФ. – Ф. – 7420. – Оп.2. – Д. 585. 
2. Сборник документов по истории уголовного законодательства СССР и РСФСР (1917-1952 гг.) / Под ред. И.Т.Голякова. М., 1953. 
3. Еженедельник советской юстиции. 1922. – № 29-30. – С. 18-19.
4. Мальцев В.В. Категория «Общественно опасное поведение» в уголовном праве. – Волгоград, 1995. 
5. ЦДНИКК. Ф.9. Оп.1. Д.452. Л.25.
6. ЦДНИКК. – Ф.9. – Оп.1. Д.231. Л.
7. ГАРФ. – Ф. – Р-4042. – Оп.4. – Д.1. 
8. Еженедельник советской юстиции. – 1922. – № 19-20. 
9. Еженедельник советской юстиции. – 1923. – №51-52.
10. Еженедельник советской юстиции. – 1925. – № 50-51.
11. Мельгунов С.П. Красный террор в России. М., 1990.
12. Калинин М.И. Избр. произв. Т.1 М., 1960. 

УДК 93/94
ББК 63.3
Предпосылки и основные направления российской административной реформы в 2001–2003 гг.
Л.В. Карнаушенко, кандидат исторических наук, доцент Краснодарского университета МВД России (861) 258-46-01
Автором осуществлен анализ особенностей модернизации аппарата исполнительной власти Российской Федерации на начальном этапе реформ, связанных с деятельностью администрации Президента РФ В.В. Путина. 
Ключевые слова: государственная служба, государственный аппарат, кадровая политика, административная реформа. 
PRECONDITIONS AND BASIC DIRECTIONS OF THE RUSSIAN
ADMINISTRATIVE REFORM IN 2001–2003
Karnaushenko L.V.
The author carries out the analysis of modernization of executive government in Russian Federation at the initial stage of the reforms connected with activity of V.V. Putin’s Presidential Administration.
Keywords: public service, machinery of state, personnel selection, administrative reform.

И
зучение российских реформ новейшего времени показывает, что одним из их слабых мест являлось несовершенство вновь формируемых аппаратов власти. При этом в течение всего периода 1990-х годов потенциал государственной службы характеризовался наличием серьезных проблем в организации управленческого процесса, в частности, отсутствием единого субъекта управления, низким уровнем развития самоуправленческих начал, недостаточным уровнем квалификации государственных служащих и т.д. В целом российская государственная служба была сориентирована на самосохранение и обслуживание собственных интересов и потребностей, причем являлась не только в полной мере самодостаточной (несмотря на невысокое качество кадрового потенциала), но и практически неуправляемой.
В данной ситуации требовалось адекватно оценить текущее состояние государственного аппарата, принять меры к его последовательному совершенствованию. Эта задача оказалась в числе наиболее важных для новой президентской администрации. 
В первую очередь предстояло оценить колоссальную по масштабам и значимости систему. Общая численность государственных служащих федеральных органов государственной власти, органов государственной власти субъектов Российской Федерации, иных государственных органов, образованных в соответствии с Конституцией, на начало 2002 года составила 1053,1 тыс. человек (в том числе численность государственных служащих и иных работников федеральных органов исполнительной власти – 315,1 тыс. человек). При этом за период с 1992 года по 2002 год численность государственных служащих и иных работников в этих органах увеличилась в 1,8 раза (в основном на региональном уровне). 
Наряду с проблемами количественного плана особое значение имели также и качественные характеристики. В частности, в течение 1990-х годов вполне выявилась тенденция старения кадров. К началу нового этапа административной реформы средний возраст государственных служащих, замещавших государственные должности, составлял 40 лет. Несколько моложе кадровый состав был в аппаратах федеральных судов и органов прокуратуры Российской Федерации (в среднем – 37 лет). При этом лица пенсионного возраста среди госслужащих составляли 3,5 %. Более 30% служащих в аппаратах законодательных и иных государственных органах имели возраст 50 лет и старше, из них лица пенсионного возраста в этих органах составляли, соответственно, 11,1% и 6,9% [1].
Важной исходной позицией для нового этапа административной реформы являлся образовательный потенциал работников государственного аппарата. Профессиональная подготовка, уровень образования служащих как предпосылки их компетентности имели принципиальное значение для повышения эффективности государственной службы в реформируемом российском обществе. 
К началу нового этапа реформы по этому показателю государственные служащие выглядели следующим образом. Лица, имевшие инженерно-техническое образование, составляли 1/3, гуманитарное – 1/3, экономическое – 1/10, военное – 2%. Подавляющее большинство работников государственной службы получили высшее образование, причем 1/3 имели также второе высшее политическое образование. Некоторые работники защитили диссертации. На начало 2002 года доля государственных служащих, имевших высшее профессиональное образование, составляла 73%. При этом 40% государственных служащих имели высшее образование по специальностям экономического и управленческого профиля, 22% – юридическое образование, 18% – высшее техническое образование. Для сравнения: на 1 января 1999 года служащие с высшим образованием указанного профиля составляли, соответственно, 35,4, 19,6 и 21,2%. Вместе с тем нельзя не указать на тот факт, что в рамках периода сохранилась тенденция увеличения числа государственных служащих, чье образование не соответствовало квалификационным требованиям по замещаемой должности. Так, не имели профессионального образования 26,7 тыс. человек, или 4,6% от численности государственных служащих [2]. Таким образом, одно из основополагающих требований закона «Об основах государственной службы РФ» о том, чтобы на высших и главных государственных должностях находились лица только с высшим образованием по специализации государственных должностей, а на ведущих и старших – лица с высшим образованием по специальности «государственное управление» либо по специализации государственных должностей (см. п. 4 ст. 6 закона), по-прежнему игнорировалось.
Следует обратить внимание на нерешенность гендерных задач. Статистические данные показывают, что большинство работников, замещавших государственные должности, по-прежнему составляли женщины (70,6%). Однако доля женщин, занимавших должности категории «А», в общей численности работников, замещавших государственные должности этой категории в исполнительной власти, составляла всего 10% [2]. Таким образом, в кадровом составе российской государственной службы сохранялась гендерная асимметрия, свидетельствовавшая о скрытой половой дискриминации. Хотя надо отметить, что сами государственные служащие относились к этой по сути неприемлемой ситуации нейтрально, и большинство из них не считало, что в государственной службе имела место какая-либо дискриминация по половому признаку.
В целом к началу нынешнего десятилетия в литературе утвердилось мнение о несоответствии кадрового потенциала работников органов государственной власти возрастающим требованиям к их профессионализму и компетентности [3].
Среди недостатков трудового потенциала государственной службы авторы чаще всего называли «раздутость» кадрового состава, недостаточность и непрофильность образовательного уровня государственных служащих, большое количество работников предпенсионного и пенсионного возраста, малое количество женщин и т.д [4]. Особо отметим также постепенное снижение удельного веса работников федеральных органов государственной власти при нарастании численности работников органов субъектов РФ и местного самоуправления.
Тем не менее, на наш взгляд, широко распространенное в обществе и пропагандировавшееся в СМИ мнение о необоснованном росте численности государственных служащих не подтверждается фактами. Более того, сравнение с западными странами позволяет говорить о неточности тезиса об избытке государственных служащих (если в России государственные служащие составляли менее 1% занятого населения, то в США – 16%, во Франции – 15%, а в Великобритании – 6%) [5].
Приведенные цифры позволяют уверенно утверждать, что банальное сокращение штатов, которое традиционно являлось чуть ли не единственным признаком реформирования государственного аппарата, не могло стать сколько-нибудь важным моментом предстоявших преобразований. Их основным вектором могло быть лишь улучшение качественных характеристик аппарата, причем как в плане кадровой обеспеченности, так и в плане уточнения компетенции и отработки механизмов работы государственного аппарата.
Именно поэтому в 2001 г. Администрацией Президента РФ и Правительством РФ была предложена концепция новой административной реформы, проведение которой было отнесено, наряду с военной и судебной реформами, к основным приоритетам.
Задача административной реформы, по мысли руководства страны, состояла в более последовательном ограничении и четком формулировании функций государства. Отмеченная проблема тем более обострялась, что выходившее из системного кризиса государство имело ограниченные ресурсы, и его деятельность могла быть эффективной только тогда, когда оно сосредотачивалось на решении строго ограниченного и четко прописанного перечня приоритетных задач и функций [6]. При этом авторы реформы опирались в своих построениях на принципы концепции «активизирующего» государства. Соответственно, в новой концепции реформы роль государственной службы еще больше абсолютизировалась, государственная служба отождествлялась с государством.
В разработанной административной реформе были выделены три относительно самостоятельные задачи: 1) придание деятельности государственной службы большей прозрачности; 2) более четкое разделение политической и административной сфер деятельности чиновников, принимающих решения в обеих областях; 3) регулирование конфликта интересов. Решение всех остальных вопросов было связано уже с принципиальной сменой механизмов принятия решений и всей системы управления.
Административную реформу предусматривалось провести в два этапа: 2002–2005 гг. – экспериментальный этап, реформирование федеральных органов власти; 2005–2010 гг. – распространение опыта реформ на все уровни власти. К 2005 году планировалось достижение прозрачности государственного аппарата, что должно было послужить сокращению коррупции. Что касается проблемы конфликта интересов, введения современных методов документооборота и других второстепенных, но немаловажных элементов реформы, то они также могли быть реализованы к 2005 году. Очевидно, что многие из них могли вызвать некоторое сопротивление на местах, но такого отторжения не было на уровне политического руководства, а в обществе эти меры вызывали скорее симпатию и понимание.
Констатируя масштабность работы, развернувшейся в рамках начатой административной реформы, следует особо выделить ее высокий динамизм и системность. Уже 19 ноября 2002 г. была принята Федеральная программа «Реформирование Государственной службы РФ (2003–2005 год)» [7].
В последующем в ее рамках был принят ряд дополнительных мер. В частности, в середине декабря 2002 года был подписан указ Президента РФ «Об утверждении перечня должностей периода службы, в которых включается стаж государственной службы, для назначения пенсий за выслугу лет федеральных государственных служащих». Этот указ имел символическое значение. С одной стороны, он имел чисто политическое значение в рамках реформ государственной службы, а с другой – отразил готовность реформаторов к адекватному финансированию планировавшихся преобразований и повышению социальной защищенности государственных служащих.
Наконец, в рамках административной реформы был также разработан и 27 мая 2003 г. принят новый Федеральный Закон «О системе государственной службы Российской Федерации» [8]. В данной связи отметим быстроту разработки и прохождения данного законопроекта. Внесенный в январе в Государственную Думу, в мае проект стал уже реальностью [2].
Уже в проекте данного закона государственная служба впервые рассматривалась как единая система, включающая в себя государственную гражданскую службу, военную службу и правоохранительную службу. Устанавливалось, что она представляет собой профессиональную служебную деятельность по обеспечению исполнения полномочий Российской Федерации, федеральных органов государственной власти, субъектов Федерации, органов государственной власти субъектов Федерации, а также лиц, замещающих должности, учрежденные Конституцией РФ (Президент РФ, Председатель Правительства РФ, федеральные министры, Председатель Государственной Думы и Федерального Собрания РФ и т.п.). Кстати, эти лица, занимающие государственные должности категории «А», включались в систему государственной службы впервые.
Тем не менее система управления государственной службой в данном законе принципиально не обновилась. Она по-прежнему определялась главным образом как система управления кадрами государственной службы. Соответственно, задачи системы управления государственной службой определялись как координация деятельности государственных органов при решении вопросов поступления на государственную службу, ее прохождения и прекращения, ведения Сводного реестра государственных служащих РФ, использования кадрового резерва для замещения должностей государственной службы, подготовки, переподготовки, повышения квалификации и стажировки государственных служащих. Несмотря на то что система управления государственной службой должна была осуществлять вневедомственный контроль, в законе, однако же, не было оговорено, кто именно должен осуществлять управление государственной службой. Хотя одна из задач реформы формулировалась как четкое разделение статуса политиков и государственных служащих, это также не нашло отражения в принятых нормативных актах. 
В ходе реформы – как в документах, так и в практической деятельности – не был учтен также и институциональный характер государственной службы. По сути государственная служба рассматривалась не как один из институтов государства, а как само государство. Вместе с тем именно такое положение вещей создавало предпосылки для переориентации на выстраивание жесткой вертикали исполнительной власти, способной более эффективно решать различные вопросы в условиях продолжающихся социально-экономических и политических реформ.
Однако, несмотря на определенные издержки, в целом утверждение Президентом Российской Федерации в ноябре 2002 года федеральной программы реформирования государственной службы Российской Федерации свидетельствовало о том, что протекавший процесс трансформации отечественной государственно-служебной практики стал приобретать вполне конкретные очертания. При этом намеченная модернизация системы государственной службы являлась отражением общих модернизационных процессов, развернувшихся в российском обществе в постсоветскую эпоху.
Литература
1. Федеральная программа «Реформирование государственной службы Российской Федерации (2003–2005 гг.)» // Российская газета. – 2002. – 23 ноября.
2. ТА Государственной Думы ФС РФ.
3. Банков Н.М. Кадровый потенциал органов государственной власти и муниципального управления (социологический анализ). – М., 2002.
4. Известия. – 2001. – 12 июня.
5. Социологические исследования в системе государственной службы 1992–2002. Информационно-аналитические материалы кафедры государственной службы и кадровой политики РАГС при Президенте РФ. – Москва–Орел, 2002.
6. www.iet.ru/personal/mau/ref-adml ].htm#_ftnl
7. Федеральная программа «Реформирование Государственной службы РФ (2003–2005 год)» (утв. Указом Президента РФ от 19 ноября 2002 г. № 1336) // Российская газета. – 2002. – 24 ноября. 
8. СЗ РФ. – 2003. – №22.

УДК 94.4 
ББК 63.3 
Отдельные социально-политические аспекты проблем единой Германии (1990–1998 гГ.)
А.Н. Матков, аспирант кафедры новой и новейшей истории МПГУ (495)438-18-40
В статье рассматриваются проблемы единой Германии в 1990–1998 гг. Постоянная устремленность немцев к решению исторической задачи объединения – непрерывный исторический процесс. При рассмотрении вопроса автор обращается к мнению известных немецких политологов.
Ключевые слова: единая Германия, политика Г. Коля, восточные и западные немцы. 
SOME SOCIOPOLITICAL ASPECTS OF THE PROBLEMS OF NEW UNITED GERMANY (1990–1998)
Matkov A.N.
In article problems of united Germany in 1990–1998 are considered. Constant tendency of Germans to the decision of a historical problem of consolidation – continuous historical process. To consider this question, the author addresses to the opinion of well-known German political scientists.
Keywords: United Germany, policy of G. Kohl, ost and west German people.

И
зучение прошлого Германии в школьном курсе по новейшей истории в настоящее время занимает особое место, учитывая совсем недавний опыт раздельного существования ГДР и ФРГ. Стремление немцев и русских друг другу, к изучению и взаимопроникновению в историю и культуру наших народов со временем, полагаю, будет лишь возрастать, поэтому необходим более тщательный анализ некоторых позиций современной политической жизни единой ныне ФРГ.
В истории Германии можно заметить весьма сложный и даже почти непрерывный и в определённой степени трагический процесс: постоянная устремлённость немцев к достижению важнейшей цели – решению исторической задачи национального объединения.
Х. Шульце в своём труде писал, что после создания по окончании Второй мировой войны двух немецких государств стремление к воссозданию единой Германии стало «непрерывной ближайшей целью» [1].
Г. Ланггут пишет, что вопрос «что такое отчизна для немца» никогда не находил лёгкого ответа. «Дискуссии по вопросу национальной идентичности в Германии всегда были сложны, так как именно за последнее столетие представления о формах и содержании единства сильно расходились» [2].
Только солидарность немцев с европейским сообществом рассматривалась, как возможность построить свободное демократическое государство, завоевать доверие к Германии. В то же время интеграция в западную систему означала окончание политики колебания между Востоком и Западом [3]. Полагаю, что немцы долго представляли великую державу без государственной идеи.
Немцы учли тяжелые уроки своей истории. В связи с этим полагаю, что особого внимания к себе требуют рассуждения Шульце об альтернативе исторического развития и его неизбежности: «Этот вопрос стоит ставить, ибо только реконструкция упущенных возможностей и шансов освобождает нас от фаталистического подхода к истории и позволяет оценить фактическое историческое развитие» [4].
Объединение двух немецких государств с различными общественными системами (в 1990 г.) резко изменило ситуацию как в самой Германии, так и в Европе в целом. В 1993 г. проводился опрос, отражающий степень национальной идентичности. На западе лишь 15% населения рассматривали себя «в первую очередь немцами», а 80% – «западными немцами». В восточных землях 51% респондентов чувствовали себя «в первую очередь немцами», а 48% – «восточными немцами» [5].
Немецкий политолог К. Детьен полагает, что для населения восточных земель капитализм означал утрату безопасного укрытия  в сообществе, а также гуманных ценностей, а само общество переживало процесс десолидаризации и бесцеремонный эгоизм [6]. В восточных землях в 90-е гг. 40% населения считало социально-экономическую систему несправедливой.
Кроме того, для многих проживающих на Востоке социализм являлся альтернативой существовавшему в ФРГ политическому строю. 
Итоги достижений связаны, главным образом, с вложениями денег и организационной поддержкой со стороны западных земель. Непрерывные финансовые вливания к концу 90-х гг. стали слишком разорительными для страны. Детьен подметил, что в Западной Германии исчезает готовность обеспечивать Восток капиталом [6].
По мнению некоторых немецких историков: путь формирования единого немецкого самосознания и выход из состояния лишь государственной нации будет продолжен. Нацию надо рассматривать «как программу действия, она не может быть простым предметом анализа». И ещё: «Нация не состояние, но процесс, она не статична, а динамична, нация должна стать непосредственно пережитой и ощущаемой» [5].
Понятие силы и страха перед силой было отодвинуто на второй план. Канцлер ФРГ Г. Шмидт в 70-е гг. создал иную внешнеполитическую модель: «необходимо остерегаться слишком уж откровенного выхода на передний план» [7], особенно в отношении европейской политики, и поддерживать равные права членов сообщества.
Г. Шёлген в книге «Страх перед силой», изданной в 1994 г., даже возвратился к идее великой державы: «Нежданно-негаданно, как бы в одну ночь, объединенная Германия выдвинулась в центр событий международной жизни. Федеративная Республика с возрастанием собственного значения и веса, не ведая того, оказалась в роли европейской великой державы» [8], но эта новая роль должна была быть осознана и призвана будет вести новое германское государство к большей ответственности перед миром. 
При этом, однако, ФРГ следует занять подобающее ей место в кардинально меняющемся мире и «играть роль, соответствующую её значению и весу, и ни в коем случае не руководствоваться эгоистическими мотивами» [8].
Д. Верне, заведующий зарубежным отделом газеты «Монд», следующим образом комментировал позицию Шрёдера по этому вопросу: «Европейская и атлантическая солидарность никоим образом не ставится под сомнение, и нет никаких оснований полагать, что это может случиться в будущем. Эта солидарность представляет собой составную часть более активной и решительной германской внешней политики, стремящейся энергичнее защищать национальные интересы» [9].
Профессора У.И. Патерсон и Ч. Джеффри из Института германских исследований Бирмингемского университета расценивали эти высказывания Шрёдера как попытку отделить друг от друга европейскую ответственность и национальные интересы Германии [9].
В качестве резюме следует обратить внимание  на три позиции. 
Первая из них указывает на воссоединение двух германских государств и создание единой государственной границы, то есть речь идет о государственном единстве. Бывшая ГДР была включена в систему действующих государственных структур Федеративной Республики.
Второй мом – проблемы внутреннего объединения страны. Отсюда следует очевидный факт, что эта задача оказалась намного труднее первой и гораздо сложнее, чем предполагалось. В этом случае просматриваются два важных момента: трансформация общественно-политической и экономической системы Восточной Германии и трансформация сознания немцев Востока и Запада – формирование единого немецкого самосознания и национальной идентичности. 
К концу 90-х гг. в социально-экономической сфере многое уже было сделано, преобразовательные процессы получили важные результаты. Самым сложным оказалось формирование национального единства, на что потребуется, вероятно, еще не один год. В конце правления Г. Коля Германия имела все предпосылки для решения этой проблемы [10].
После объединения Германии в центре Европы возникло мощное и самое крупное европейское государство, но оно уже не было правопреемником Третьего рейха. Его главная задача, в чем и заключается третья позиция, состоит в сохранении равновесия и стабильности на континенте в условиях развития и укрепления интеграционных процессов и, как следствие, при утрате части своего суверенитета.
Литература
1. Schulze H. Kleine deutsche Geschichte. – Munchen, 1996.
2. Ланггут Г. Немцы в поисках безопасности. – М., 1995.
3. Handbuch zur deutschen Einheit / Weidenfeld W., Korte K.- R. (Hrsg.). – Bonn, 1993.
4. Schulze H. Указ. соч.
5. Ланггут Г. Указ. соч.
6. Detjen C. Wie der Ost die Republik verandert // Polit. Meinung. – Bonn, 1999. – № 356.
7. Верне Д. Разумное и полное использование ограниченного суверенитета // Intern. Politik. – Bonn, 1999. – № 11.
8. Шёлген Г. Страх перед силой. – М., 1994.
9. Верне Д. Указ. соч.
10. Zehn Jahre nach dem Mauerfall: Eine viel versprechende Bilanz // Orientierungen zur Wirtschafts- und Gesellschaftspolitik. – Bonn, 1999. – H. 82.