Британский внутриполитический процесс на страницах «Вестника Европы» Н.М. Карамзина
А.И. Минаев, кандидат исторических наук, докторант МПГУ

Р
оссийская журналистика всегда являлась важнейшим компонентом отечественной общественно-политической мысли и действенным фактором формирования общественного мнения. В этой связи изучение ее истории должно найти достойное место в школьном преподавании, что, вне всякого сомнения, научит подрастающее поколение понимать важность публицистики, поможет ориентироваться в многочисленных современных периодических изданиях.
Во второй половине XVIII – начале XIX века в России проявился очевидный интерес к политической системе Великобритании, вызванный потребностью модернизации правовых основ абсолютной монархии, придания ей черт передовых европейских государственно-правовых структур.
Екатерина II сама инициировала обращение российских интеллектуалов к политическим процессам, происходившим на «Туманном Альбионе». В начале XX века в научный оборот был введен до того неизвестный ее труд «Выписки из шести томов Блакстона, толкователя английских законов». В августе 1776 года императрица писала своему агенту за границей, барону Гримму, что уже в течение двух лет не разлучается с этим сочинением. «Я ничего не делаю из того, что у него в книге, – подчеркивала она, – но это для меня пряжа, которую я размотаю по-своему» [1]. Внимание Екатерины II к труду профессора права в Оксфорде «Комментарии к законам Англии» вполне объяснимо. Блэкстон, раскрывая механизм функционирования британского парламентаризма, подчеркивал, что ключевым элементом этой сложной системы остается корона, которая обеспечивает эффективное взаимодействие властных структур всех уровней. Замечание, адресованное Гримму, показывает, что Екатерина II не стремилась к некритическому плагиату многовекового опыта британского государственного строительства. В труде Блэкстона она нашла для себя мотивацию приоритета права при сохранении всеобъемлющей прерогативы монарха, что было необходимо ей для конструирования правовой базы российского абсолютизма. 
Британский внутриполитический процесс находил освещение в отечественных периодических изданиях и, в первую очередь, на страницах литературно-политического журнала «Вестник Европы». Его основателем, издателем в 1802 – 1803 годах и автором многих публикаций являлся крупнейший отечественный мыслитель, историк, писатель, один из основоположников русского консерватизма Николай Михайлович Карамзин. «Вестник Европы» был задуман Карамзиным как «журнал для всей русской публики» с тем, чтобы «помогать нравственному образованию такого великого и сильного народа, как российский, развивать идеи, указывать новые красоты в жизни, питать душу моральными удовольствиями и сливать ее в сладких чувствах со благом других людей» [2].
Издание быстро завоевывало свою читательскую аудиторию. Уже к середине января 1802 года «Вестник Европы» имел 580 подписчиков. Вскоре их число возросло до 1200, что представляло весьма внушительную цифру для России начала XIX века [3]. Журнал превращался в серьезный фактор формирования умонастроений образованной части россиян. 
Задолго до начала своей издательской деятельности, летом 1790 года Карамзин побывал в Великобритании. Через несколько лет были изданы выдержки из его английского дневника с описанием прибытия в Дувр и поездки в Лондон. В начале XIX века «Письма русского путешественника» были переведены на английский язык целиком, что свидетельствовало об интересе читающих британцев к восприятию их страны в далекой России.
В 90-е годы XVIII века Карамзин в целом оставался на западнических, во многом космополитических, позициях. Очевидно, эти настроения стали необходимым этапом формирования его мировоззрения. «Я в Англии – в той земле, – писал он, – которую в ребячестве своем любил я с таким жаром, и которая по характеру жителей и степени народного просвещения есть, конечно, одно из первых государств Европы» [4]. Карамзин отмечал значение личной свободы и неприкосновенности для англичан как важнейших ценностей и основ их государственного строя. «Англичане боятся строгой полиции, и лучше хотят быть обкрадены, нежели видеть везде караулы, пикеты и жить в городе как в лагере» [4]. 
Важнейшим инструментом британской государственности является парламент, отношение к которому у Карамзина было неоднозначным. С одной стороны, он не мог не видеть его важной роли в британском государстве: «Англичанин царствует в Парламенте и на Бирже: в первом дает он законы самому себе, а на второй целому торговому миру» [4]. С другой стороны, для него парламент – лишь элемент хорошо отлаженной государственной машины, которая не дает сбоев еще и потому, что общественное мнение находит частичное выражение в нижней палате. Парламент – это своего рода «клапан», через который можно выпустить «пар» политической борьбы. Делясь своими впечатлениями от посещения палаты общин, Карамзин писал: «Едва ли 50 человек говорят когда-нибудь; все прочие немы; иные, может быть, и глухи – но дела идут своим порядком, и хорошо. Умные министры правят, умная публика смотрит и судит. Член может говорить в парламенте все, что ему годно; по закону он не дает ответа» [4].
Безусловно, нарисованная Карамзиным картина внутриполитической идиллии не соответствует реальным социально-политическим процессам, которые имели место в Англии в конце XVIII века. Стороннему наблюдателю весьма умеренных воззрений трудно было понять всю их противоречивость. 
«Ахиллесовой пятой» британской конституции оставалось избирательное право. Оно представляло собой крайне запутанное переплетение старых феодальных установлений с новыми. Право голоса рассматривалось тогда не как политическое право, а скорее, как право-привилегия. В стране отсутствовало общегосударственное, развитое законодательство о выборах, что влекло за собой развитие местных, обособленных правил избрания депутатов палаты общин, характерной чертой которых являлась малочисленность избирателей [5].
Карамзин иронично описал «процедуры» выборов в Вестминстере. Агитация за кандидатов принимала характер откровенного подкупа. «Вестминстер избирает двух Членов. Министры желали Лорда Гуда, а противники их Фокса; более не было Кандидатов. Накануне избрания угощались безденежно в двух тавернах те Вестминстерские жители, которые имеют голос: в одной подчивали Министры, а в другой приятели Фоксовы» [6]. Далее Карамзин привел отрывок из обличительной речи Горна Тука, который выставил свою кандидатуру на выборах. «… Сограждане! Истинная Английская свобода у нас давно уже не в моде; но я человек старинный и люблю отечество по-старинному. Вам говорят, что нынешний день есть торжество гражданских прав ваших; но пользуетесь ли вы ими, когда вам предлагают из двух Кандидатов выбрать двух Членов? Они уже выбраны! Министры с противниками согласились и над вами шутят» [6]. Даже для иностранца был очевиден весь фарс этих выборов.
Сложившиеся у Карамзина представления о Великобритании, ее внутриполитическом быте оказали существенное влияние на характер материалов, посвященных событиям в этой стране и опубликованных в «Вестнике Европы» в 1802 – 1803 годах. По нашему мнению, этим публикациям присущи некоторые общие черты. 
С одной стороны, чувствуется почтение к многовековому зданию британской государственности, прочно стоящему на фундаменте парламентаризма. В то же время, на страницах издания подвергаются критике многие инородные, порой просто непонятные, институты, их воплощение в реальной политической практике. Не осталось незамеченным журналом уважительное отношение британцев к основам своей государственности, что, по всей видимости, было особенно важно для «Вестника Европы» рассматриваемого периода, поскольку одной из важнейших его задач являлось гражданское и правовое просвещение россиян, приобщение их к политической жизни.
В одном из первых номеров подчеркивалось исключительное значение Славной революции, ставшей важнейшим этапом в становлении британского парламентаризма, способствовавшей установлению паритета в верхних эшелонах власти. «… В 1688 году, – отмечал автор статьи «О силе Англии» Архенгольц, опубликованной в № 7 за 1802 год, – случилась благодетельная Революция без всякого кровопролития, и когда Англичане, тогда еще во многом несведущие, основали общественную свободу гораздо надежнее и благоразумнее, нежели сто лет после Французы, просвещенные духом времени и творениями великих Писателей. Сей, не мечем, но мирным условием приобретенной Конституции, достойной самого мудрейшего века …Британцы обязаны всем своим новым могуществом» [7]. Британский вариант развития, целью которого являлось достижение компромисса между различными политическими силами, для автора был предпочтительнее революционных потрясений во Франции конца XVIII века. Более того, он полагал, что дальнейшее стабильное развитие Великобритании в XVIII веке во многом определялось эффективным парламентским механизмом, обеспечивавшим взаимодействие короны, лордов и общин. «Причину великих успехов Англии в течение ста лет найдем без сомнения в ее законах, мудрых учреждениях, государственных правилах, оживлявших деятельность народа…» [8]. 
Раздел журнала «Известия и замечания», оперативно освещавший события как в России, так и за рубежом, вел сам Карамзин, поэтому можно предположить, что нижеследующие оценки выборов в палату общин, состоявшихся в 1802 году, принадлежат непосредственно ему. «Теперь вся Англия занимается выборами новых Парламентских Членов…. Но сии выборы можно назвать только обрядом: Министры невидимо управляют ими, соглашаясь… с лучшими людьми в каждом округе» [8]. Для Карамзина было совершенно очевидным вмешательство кабинета в избирательный процесс, что мешало формированию такого депутатского корпуса палаты общин, который действительно отражал бы интересы немногочисленного электората. 
Пережитком феодализма являлись так называемее «гнилые» и «карманные» местечки, обеспечивавшие аристократии доступ в нижнюю палату посредством подкупа малочисленных избирателей. Этот устаревший институт британского избирательного права Карамзин критиковал и, одновременно, объяснял его жизнеспособность. «Но не чудно ли покажется, – задавался он вопросом, – что какое-нибудь маленькое местечко в Англии имеет иногда в рассуждении выборов, более прав, нежели большой город? Питт, будучи некогда противником Министерства, требовал нового, справедливого учреждения в деле столь важном для свободы народной; но после, сделавшись Министром, он нашел выгоды в старинном положении: ибо гораздо легче склонить на свою сторону жителей небольшого местечка, нежели граждан многолюдного города. В старину какой-нибудь сильный человек выходил право избрания своему поместью, чтобы располагать им; а теперь оно принадлежит этому селению… Например, недавно продали в Англии десятину земли с двумя ветхими хижинами за 420 000 рублей: ибо хозяин их имеет право назначать депутата для парламента» [8].
Подводя итог выборам 1802 года, Карамзин подчеркивал то, что благодаря существованию многих феодальных институтов и норм избирательного права, позволяющих воздействовать на малочисленный избирательный корпус, аристократическая политическая элита Великобритании сохранила контроль над нижней палатой. «В Англии, – писал он, – шумные выборы почти все кончились, и все именитые Члены бывшего Парламента выбраны. Некоторым стоила эта честь дорого: например, Френсис Бордет издержал около 300 000 рублей на пиры и подарки, чтобы иметь удовольствие от времени до времени употреблять пышные фразы и бранить Министров в Парламенте…» [9].
Еще одним средством информирования читателей о политической жизни Великобритании стала публикация переведенных на русский язык материалов из популярных британских периодических изданий. В одном из номеров за 1803 год были помещены извлечения из лондонского журнала «The Sun», которые характеризовали расстановку сил в британском парламенте. «Издавна, – отмечал журнал, – Парламент делился на две стороны: на друзей и врагов Министерства, а теперь видим множество партий» [10]. 
«Вестник Европы», редактируемый Н.М. Карамзиным, стремился знакомить соотечественников с европейским политическим процессом, что в немалой степени выражалось в освещении британской внутриполитической жизни, оказывал несомненное содействие приобщению передовых соотечественников к основам политико-правовой культуры. 
Литература
1.	Цит. по: Кологривов С.Н. Новонайденный труд Екатерины Великой // Русский архив. – 1908. – № 6.
2.	Вестник Европы. – 1802. – № 1.
3.	История русской журналистики XVIII – XIX веков. – СПб., 2005.
4.	Карамзин Н.М. Письма русского путешественника // «Я берег покидал туманный Альбиона…» Русские писатели об Англии. 1646 – 1945. – М., 2001.
5.	См.: Cannon J. Parliamentary Reform 1640–1832. Cambridge, 1973; O,Gorman F. Voters, Patrons and Parties. The Unreformed Electoral System of Hanoverian England 1734 – 1832. Oxford, 1989. 
6.	Карамзин Н.М. Указ. соч.
7.	Вестник Европы. – 1802. – № 7.
8.	Вестник Европы. – 1802. – № 13.
9.	Вестник Европы. – 1802. – № 16.
10.	Вестник Европы. – 1803. – № 5.

Социально-пространственная стратификация отдельных регионов 
(по материалам административно-территориальных преобразований 
Дальнего Востока СССР в 20 – 30-е гг. ХХ века)
С.А. Головин, кандидат исторических наук, доцент кафедры истории 
Благовещенского государственного педагогического университета, докторант МПГУ

У
своение фактического исторического материала; постижение современной историко-философской методологии, необходимой для проведения реконструкции всемирно-исторического процесса; формирование представления о современной структуре общества в образовательном процессе предполагают усвоение учащимися и студентами понятий «социальное пространство» и «социальное неравенство» («социальная стратификация»). В конкретных учебных планах и программах данные научные понятия прямо или косвенно содержатся в большинстве тем, предусмотренных Государственным образовательным стандартом по специальности «История» с дополнительной специализацией «Обществознание».
В социальном пространстве советского общества государство иерархически упорядочивало свои административно-территориальные единицы, исходя из интересов государства и их доли в формировании общего бюджета. Установленная номинальная стратификация социально-территориальных общностей поддерживалась централизованным финансированием. 
Как производные административно-политической системы государства административно-территориальные единицы юридически оформлены в виде некой географической целостности, управляемой территориальным госаппаратом на местах. Социально-территориальная же общность по своей сущности шире административно-территориальных единиц, так как представлена не только административными связями, но и экономическими, социальными, культурными отношениями. При этом основная часть социально-пространственных отношений поддается лишь косвенному административному регулированию. Природно-климатические факторы и неконтролируемые социальные процессы корректируют формирование региональной социально-пространственной общности, опосредованно влияя на нее формированием отраслевой дифференциации и пространственной стратификации в регионе. Государственная политика в отношении определенного региона может лишь нивелировать, существенно уменьшить влияние упомянутых факторов. В то же время, необходимо заметить, государственное регулирование социально-территориальной стратификации при планово-централизованном ведении хозяйственной деятельности осуществляется в более значительной мере, чем при рыночном типе экономики.
Природно-климатические факторы обусловливают специфику социальной преобразовательной деятельности, навязывая индивидам разнообразные формы регионального взаимодействия и адаптации, выступая как первичный фактор социально-территориальной стратификации. Климатические условия являются значимым моментом при ведении сельскохозяйственной деятельности (ограничивая ее возможности или благоприятствуя), служат основой для выбора земледельческой специализации региональных территориальных структур, закрепляя за ними определенное место в региональном общественном разделении труда. Суровые климатические условия предопределяют дополнительные затраты на обеспечение средств существования (теплая одежда, жилье, рацион питания), высокие издержки производства, воздействующие на конкурентоспособность производимой продукции. При равных доходах уровень жизни в регионах с суровыми климатическими условиями всегда меньший, чем в регионах с более благоприятными природными факторами. Почвенная структура, наличие водных ресурсов и полезных ископаемых определяют хозяйственную специализацию отдельных территорий, и в конечном итоге, играют значимую роль в процессе социальной дифференциации вследствие предопределения места населения в общественном разделении труда.
Природно-климатический географический фактор социально-территориальной стратификации всегда имеет конкретно-исторический характер. Само по себе наличие природных ископаемых не является автоматической гарантией экономического процветания – залежи полезных ископаемых выступают потенциалом развития, не тождественным ресурсу развития. Для значительного влияния на развитие региона месторождений полезных ископаемых необходимы значительные капиталовложения в их освоение, спрос (мировой, внутригосударственный, региональный) на тот или иной вид сырья и достаточные трудовые ресурсы.
Социальное пространство выступает совокупностью административно-территориального пространства и искусственной среды, созданной в процессе производственной деятельности преобразованием природной среды. Искусственно созданная социальная среда – такой же объективный фактор социальной дифференциации территориальных общностей, как и природно-климатические условия.
На формирование социального пространства региона непосредственное влияние оказывает государственный аппарат управления посредством властного конструирования его социально-территориальной структуры. В СССР все населенные пункты выстраивались в четко организованную пирамиду: центр – столица г. Москва; столицы союзных республик, имеющие разный ранг, определенный размером республики и ее ролью в экономике страны; областные и краевые центры, ранговый статус которых определялся их экономическим потенциалом; районные центры – города или крупные села, при формально равном административном статусе имеющие разный реальный вес ввиду неодинаковой численности населения; на самом низу – местное самоуправление поселкового и деревенского уровня. Неофициальная столица – г. Ленинград. Статус «второй» столицы отражен в административно-партийной иерархии. Ленинград – единственный областной центр РСФСР, где первым секретарем обкома (главой администрации) был один из лидеров общесоюзного масштаба – член Политбюро (Зиновьев, Киров, Жданов).
В разных типах общества роль властного конструирования различна – чем сильнее уровень огосударствления общественных отношений, тем сильнее влияние территориальной иерархии аппарата на формирование социально-территориальных обществ (в этакратическом обществе общественная жизнь группируется вокруг государственных структур). Статус населенного пункта в административной иерархии предопределял его права в системе распределения государственного бюджета и материально-технического снабжения (продовольственными и промышленными товарами, выделением средств на жилищное и культурно-бытовое строительство, на создание новых рабочих мест и т.п.). Средства выделялись в соответствии с административным рангом населенного пункта и способностью руководителя лоббировать в вышестоящих органах власти интересы региона (чем выше ранг руководителя, тем больше у него возможностей получить ассигнования). 
Помимо ранга административной территории, в условиях этакратического советского общества, общая политика руководства страны, вытекающая из понимания государственной целесообразности, накладывала сильный отпечаток на региональную социально-экономическую политику (на межрегиональное распределение инвестиций, снабжение продовольственными и промышленными товарами). Регионы, где обнаруживались стратегически важные запасы природных ресурсов, получали в годы индустриализации значительные дотации из государственного бюджета и начинали стремительно развиваться в индустриальной сфере общественного производства.
В 1927 – 38 гг., в период ускоренной индустриализации, население городов почти всех областей Восточной Сибири, Дальнего Востока, Крайнего Севера, Кемеровской и Новосибирской областей, восточного Казахстана росло более чем на 10% в год. Массовое перемещение населения осуществлялось не только посредством административно-политических рычагов принуждения. В этих регионах обеспечивался значительно более высокий уровень зарплаты, улучшенное снабжение потребительскими товарами, предоставлялись льготы при отъезде в отпуск, при выходе на пенсию. 
Природные богатства региона – это потенциал, реализующийся исходя из интересов государственной целесообразности. В развитии планово-регулируемой экономики СССР стержневым условием выступали не финансы (деньги), а натуральные ресурсы (рабочая сила, стройматериалы, топливо и т.п.). Государство, не считаясь с экономической рациональностью, активизировало хозяйственную жизнь регионов, оказывая помощь в переселении, благоустраивая жильё за счет госбюджета и бюджета предприятий, завозя дополнительные товары, перебрасывая рабочую силу в принудительном порядке, посредством этих мероприятий влияя на формирование социально-отраслевой стратификации регионов.
Наличие отраслевой структуры – универсальная социально-экономическая характеристика любого региона, не находящегося на стадии ведения натурального хозяйства. Для советского этакратического общества характерно образование специальных органов для управления хозяйством – с развитием сектора индустриального производства разветвленнее становилась и система органов государственного управления экономикой (увеличение многообразия технологических связей приводило к возникновению новых административных отношений).
В СССР власть государства диктовала степень делегирования полномочий центра вниз, тип организации производства, предопределяла ведомственную структуру хозяйства. В рамках данной административно-политической модели конституировалось все социальное пространство страны. Административные преобразования означали формирование новой структуры социально-отраслевой дифференциации (образование новых предприятий, объединений, учреждений в рамках укрупнения или разукрупнения приводило к перестройке социальных, хозяйственных и технологических связей на уровне отдельных регионов).
Социально-отраслевая пирамида советского общества выстраивалась на основе представлений правящей элиты о важности определенных отраслей хозяйства для государства, их приоритете в экономической политике государства. Регулирование социально-отраслевой (ведомственной) стратификации осуществлялось механизмами ценообразования (продукция одной отрасли могла стать или доходной, или убыточной) и перераспределения средств через государственный бюджет, тем самым ускоряя или замедляя развитие различных отраслей.
В теории построения социалистического общества доминировала идея индустриализации как основы государственной мощи, поэтому по степени ассигнования финансовых средств и уровню зарплаты доминировали строительство, транспорт, промышленность, наука и научное обслуживание. В ценностной системе отраслевой стратификации советского руководства выше стояли только партийно-государственный аппарат, правоохранительные органы и вооруженные силы.
Таким образом, социально-пространственная стратификация обусловлена административно-территориальным делением (физическим пространством), природно-климатическими условиями, численностью и плотностью населения, отраслевой дифференциацией, долей крупных населенных пунктов и политикой (как внутренней, так и внешней) государства.
На первый план в СССР в 20-е гг. выдвигался хозяйственный принцип организации территории. Для этого было необходимо хоть в какой-то мере нивелировать национально-территориальный фактор, не отвечающий административным и экономическим требованиям развития государства. В начале 20-х гг. была выработана новая схема административно-территориального деления государства на основе хозяйственно-территориальных принципов управления (сосредоточение промышленности, природных богатств, технических культур; плотность населения; характер транспортных связей; тяготение населения к промышленно-распределительным пунктам; наличие энергетических ресурсов). В виде отдельной административно-территориальной единицы выделялась территория, отличающаяся определенным экономическим единством, позволявшим обеспечить «развитие района на базе наилучшего использования всех возможностей при наименьших затратах».
Дальний Восток РСФСР представлял собой обширный по территории регион и занимал уникальное экономико-географическое положение в СССР и Азиатско-Тихоокеанском регионе. Его естественные границы выходили к Северному Ледовитому и Тихому океанам, соседствуя, таким образом, с США, Японией, Китаем и Кореей. Незамерзающие порты юга региона создавали благоприятные условия для развития внешней торговли со странами АТР. Дальний Восток РСФСР располагал огромной акваторией, что создавало предпосылки для эффективного и комплексного использования ресурсов суши, шельфа и океана. Географическая уникальность Дальневосточного региона состояла в том, что он располагался в пяти ландшафтно-географических зонах: в лесной и лесостепной, арктической пустыни, полярной тундры, лесотундры. Годовая амплитуда колебаний температуры воздуха – от –60 до +400С. Континентальность климата усиливалась с юга на север и с востока на запад. Основу рельефа составляли горные цепи и нагорья, пересекаемые равнинами, расположенными вдоль по течению крупных рек. Природно-ресурсный потенциал – минеральные (более 70 видов: руды цветных и драгоценных металлов, алмазы, сурьма, олово, вольфрам, ртуть и пр.), лесные (ель, пихта, кедр, дуб, липа и др. породы), биологические и другие виды природных ресурсов.
Дальне-Восточная область РСФСР (1922 – 1926 гг.) после ликвидации Прибайкальской и Приамурской губерний делилась на четыре губернии: Забайкальскую (административный центр – г. Чита), Амурскую (г. Благовещенск), Приморскую (г. Владивосток, северная часть о. Сахалин входила в нее в качестве волости), Камчатскую (г. Петропавловск-на-Камчатке). Губернии ДВО РСФСР существовали как самостоятельные административно-территориальные единицы. В 1924 г., в рамках проектирования будущего районирования, было проведено укрупнение уездов и волостей ДВО (упразднены 5 уездов и 122 волости).
Административное деление ДВО, сохранявшееся до начала 1926 г. и основанное на дореволюционной территориальной структуре, не совпадало с наметившимся в процессе колонизации края распределением территории на отдельные экономические районы. Колонизация, открытие залежей полезных ископаемых в безлюдных до того районах, более быстрый в одних, чем в других частях края, рост эксплуатации тех или иных местных ресурсов, рост новых торгово-промышленных центров, постройка железных дорог – создали новые народно-хозяйственные комплексы, границы которых редко совпадали с административными границами. Привести административное деление ДВО в соответствие с указанными условиями – это и составляло основную цель произведенного районирования.
Внешние границы ДВО в 20-е гг. не подверглись изменениям, но внутренние границы были основательно пересмотрены в ходе районирования 1926 – 1928 гг. Старая общинная система административного устройства – губерния–уезд–волость – была ликвидирована. На ее месте возникла новая система – край (область)–округ–район.
Постановлением Президиума ВЦИК от 4 января 1926 г. ДВО преобразована в Дальневосточный край (1926 – 1938 гг.), вместо губерний были выделены административно-территориальные округа. В ДВК вошли девять округов (вместо 4 губерний), разделенных на 75 районов (вместо 18 уездов и 113 волостей): Читинский округ (14 районов), Сретенский округ (8 районов), Амурский округ (11 районов), Николаевский-на-Амуре округ (7 районов), Камчатский округ (8 районов), Сахалинский округ (4 района), Зейский округ (4 района), Владивостокский округ (14 районов), Хабаровский округ (5 районов).
Основными мотивами для окружного деления ДВК послужили признаки экономической специализации проектируемых округов, их перспективы в хозяйственном отношении, учет их потенциальных ресурсов в отношении плана колонизации и проведения различных форм капитального строительства. Не последнюю роль в организации округов играли соображения удобства их административного управления, удешевление содержания управленческого аппарата, приближение органов власти к населению и построение окружного бездефицитного бюджета. 
Внутрихозяйственная связанность, обеспеченная наличием путей сообщения, привязанных к центрам экономического тяготения, и выявление единообразия физико-географических свойств округа, – являлись необходимыми условиями для образования округа. Те же принципы были положены в отношении образования последующего звена административного деления в округах – районов. После проведения районирования схема управления краем слагалась из следующих единиц: крайисполком, окрисполком, райисполком и низовая ячейка власти – сельсовет.
Система окружного деления 1926 г. проводилась с целью углубления экономической специализации территориальных образований. Но окружное деление не успело показать свои достоинства, не смогло обрести законченное выражение и остановилось на этапе административного формирования с проявлением ряда экономических преимуществ. Курс на индустриализацию кардинально изменил подход к проблеме административно-территориального устройства. Окружное деление на основе хозяйственной специализации явно противоречило складывавшейся централизованной модели государственного управления и повсеместного внедрения планового начала в экономику.
XVI партийная конференция сочла округ излишним звеном в территориальной системе государства. Постановлением ЦИК и СНК СССР от 23 июля 1930 г. окружное деление упразднялось с 1 октября 1930 г. (за исключением Камчатского и Сахалинского округов), и административные районы перешли в непосредственное подчинение ДВК, центром которого остался г. Хабаровск. Часть территории ДВК – Сретенский и Читинский округа – постановлением ВЦИК РСФСР от 30 июля 1930 г. передана в состав Восточно-Сибирского края.
Отмена окружного деления повысила роль районного аппарата власти и способствовала превращению районов в опорные пункты центральных органов власти. Районному аппарату государственной власти передавались все права и обязанности, принадлежавшие ранее окружным органам власти, финансово-материальная база, большинство руководящих работников.
После ликвидации округов сразу же проявилась громоздкость в управлении регионов, насчитывающих несколько десятков, а то и сотен районов. Начался необратимый процесс разукрупнения краев (областей), число которых в СССР в 30-е гг. увеличилось более чем в два раза.
Постановлением ВЦИК и СНК РСФСР от 20 октября 1932 г. ДВК снова был разделен на: Амурскую (в которую вошли Амурский и Зейский округа), Камчатскую, Приморскую и Сахалинскую области, Нижне-Амурский, Корякский, Чукотский и Охотско-Эвенский национальные округа, Биробиджанский, Нижне-Тамбовский (Комсомольский), Пригородный (Вяземский) районы и г. Хабаровск, выделенные в самостоятельные административные единицы. 
На северо-востоке СССР в районе Верхней Колымы 13 ноября 1931 г. решением СТО СССР создается Государственный трест по промышленному и дорожному строительству – Дальстрой. Решением СНК СССР от 26 октября 1932 г. территория Дальстроя выделяется из Охотско-Эвенского национального округа в самостоятельный район с особым статусом управления. В его подчинение перешли три национальных района – Ольский, Средне-Канский и Северо-Эвенский. 
В июле 1934 г. в соответствии с постановлением Президиума ВЦИК «О новом административном делении Дальневосточного края» в составе ДВК дополнительно были образованы Хабаровская, Нижне-Амурская, Уссурийская и Зейская области. В состав Камчатской области этим же постановлением были включены Корякский и Чукотский национальные округа. Таким образом, со второй половины 1934 г. ДВК делился на девять областей: Амурскую, Зейскую, Еврейскую автономную (образованную в мае 1934 г.), Камчатскую, Нижнеамурскую, Приморскую, Сахалинскую, Уссурийскую и Хабаровскую. В 1937 г. Зейская область была упразднена. Ее территория включена в состав Читинской области, образованной Постановлением ЦИК СССР от 26 сентября 1937 г., по которому Восточно-Сибирский край был разделен на Иркутскую и Читинскую области.
Постановлением ВЦИК СССР от 20 октября 1938 г. ДВК был разделен на два административных субъекта РСФСР – Хабаровский и Приморский края. В состав Хабаровского края вошли Амурская, Нижне-Амурская, Еврейская автономная, Хабаровская (ликвидирована в 1939 году), Камчатская и Сахалинская области. Приморский край состоял из Приморской (ликвидирована в 1939 г.) и Уссурийской (упразднена в 1943 г.) областей. 
Таким образом, административно-территориальное переустройство в СССР и на Дальнем Востоке РСФСР в 20 – 30-е гг. отображало основные изменения в политике государства. В 20-е гг. трансформация административно-территориальной структуры происходила в рамках проведения НЭПа, была направлена на создание эконономически самостоятельных субъектов федерации, что обусловило принцип укрупнения в политике образования новых и реорганизации старых хозяйственно-административных единиц.
С повышением степени централизации управления и переходом к планово-распорядительной системе экономики на первое место в административно-территориальной политике государства выходили принципы единообразия (унификации) и разукрупнения территориальных единиц, воплощение которых на практике усиливало степень зависимости субъектов федерации от центральных органов власти. К концу 30-х гг. СССР по количеству административных единиц высшего уровня (республик, краев и областей) превзошел губернскую систему царской России. Административно-территориальная система Советской России, сложившаяся к концу 30-х гг., подверглась и в последующие годы изменениям – как за счет вошедших в состав государства в 1939 – 1945 гг. территорий, так и в результате административной перестройки республик, областей (краев) и районов. 
Административно-территориальные преобразования в данный период времени ознаменовали, что несмотря на формальное провозглашение в советских конституциях 1924 и 1936 гг. принципа федерализма, на практике в СССР к концу 30-х гг. произошел переход к унитарной форме государственного устройства, при которой административно-территориальные единицы не обладали какой-либо политической самостоятельностью, выстраиваясь в определенную иерархию согласно социально-пространственной стратификации.

ФИНАНСОВАЯ КООПЕРАЦИЯ ДАЛЬНЕГО ВОСТОКА РОССИИ В ГОДЫ НЭПА
А.В. Иванов, кандидат исторических наук, доцент, докторант кафедры истории России МПГУ

Р
ешение проблем финансово-экономической безопасности в России и на Дальнем Востоке приобретает особое значение в связи с участием России в Азиатско-Тихоокеанском экономическом сотрудничестве (АТЭС). Именно поэтому практический опыт по обеспечению финансово-экономической безопасности хозяйствующих субъектов в период российского НЭПа имеет актуальное значение.
Приморская область в 1920‑е годы была одной из крупнейших в Дальневосточном экономическом районе, куда входили Хабаровский и Николаевский-на-Амуре округа. В области находились крупные промышленные города: Владивосток, Никольск-Уссурийск, Хабаровск, Николаевск-на-Амуре, Спасск. В сельском хозяйстве развивалось производство технических культур – риса, сои, а также зерновых и животноводство. Большое значение для населения Дальнего Востока имело занятие различными промыслами: рыбным, морским, лесным, пушным, золотодобычей и сбором морепродуктов на побережье дальневосточных морей.
В экономическом отношении Приморская область была самой развитой по сравнению с другими губерниями и областями Дальнего Востока. Кооперативный сектор экономики в Приморской области занимал ведущее место в народном хозяйстве как в дореволюционной России, так и в период ДВР и в годы НЭПа.
Финансово-экономический потенциал кооперативной экономики на Дальнем Востоке, в частности в Приморской области, несмотря на гражданскую войну, иностранную военную интервенцию, хотя и был подорван, но был достаточно мощным, чтобы использовать его для своего развития в благоприятных экономических условиях. Финансово-экономические ресурсы, накопленные кооперативной экономикой еще в дореволюционный период, использовались в Дальневосточной республике, где кооперация и рыночные отношения развивались, как и до октября 1917 г. В конце 1922 г., с присоединением ДВР к РСФСР, рыночная экономика безболезненно и легко трансформировалась в НЭП.
Следует отметить, что с началом первой мировой войны единственный свободный морской порт в России находился на Дальнем Востоке – во Владивостоке. Порты на Черном и Балтийском морях были блокированы. Владивосток стал перевалочной базой для поставки потребительских товаров в Россию из Восточной и Юго-Восточной Азии, Америки, Австралии, Новой Зеландии, Индии и т.д. через Транссибирскую магистраль.
Во Владивостоке к 1918 г. открыли свои представительства все крупнейшие кооперативные союзы России: Центросоюз, МНБ, Льносоюз и другие областные и губернские союзы. На Дальний Восток через кооперативные банки были переведены огромные денежные средства для торговых операций с зарубежными торговыми представителями во Владивостоке.
С началом гражданской войны и иностранной военной интервенции эти денежные капиталы кооперативов Центральной России и Сибири так и закрепились в экономике Дальнего Востока.
В дальневосточной экономике в силу сложившихся политических, экономических и социальных условий до конца 20-х годов XX в. рыночные отношения позволили выходить на внешние, восточные рынки для осуществления экспортно-импортных операций. В целом, рыночные отношения на Дальнем Востоке развивались и интегрировались с экономикой соседних стран Восточной и Юго-Восточной Азии.
Как и прежде, кооперативный сектор занимал одно из ведущих мест, наряду с государственными и частными в годы НЭПа. Дальневосточная кооперация в своей деятельности имела тесные деловые отношения с частными, государственными и кооперативными организациями по всей стране. Для обеспечения финансово-экономической безопасности в предпринимательской деятельности важным условием налаживания деловых отношений и проведения торговых операций была информация о кредитоспособности потенциальных партнеров по бизнесу. Вот почему деятельность дальневосточной конторы «Кредит-Бюро» имела столь важное значение для предпринимателей частного, государственного, в том числе и кооперативного секторов на Дальнем Востоке, в Центральной России и Сибири. Конфиденциальная информация о кредитоспособности потенциального делового партнера, собранная и подготовленная «Кредит-Бюро», позволяла составить объективную и конкретную картину финансово-экономического положения того или иного учреждения, его имиджа в деловых кругах, с целью обезопасить предпринимательскую деятельность, а также наладить партнерские и деловые отношения. В подготовленных справках отражалось финансово-экономическое положение кооперативного учреждения на время составления информации. Так, в конфиденциальной справке о кредитоспособности Дальневосточного краевого союза сельскохозяйственных кредитных и промысловых кооперативов (Дальсельсоюз), подготовленной для клиента из Владивостока, контора «Кредит-Бюро» предоставила сведения о финансово-экономическом положении союза на 3 октября 1929 г.
В справке сообщалось: «Союз существует с января 1925 года и объединяет окружные сельскохозяйственные Союзы – Приморский, Забайкальский, Амурский, а также ряд низовых сельскохозяйственных товариществ Хабаровского округа и Северных районов. Общая численность членов Союза 12 тысяч человек. Союз ведет торговые операции, продает сельскохозяйственные товары, ведет заготовку и снабжение низовых кооперативов сельскохозяйственными орудиями и инвентарем. Союз имеет свое производство: 2 элеватора с пропускной способностью 163 805 центнеров каждый, рисозавод и один рефрижератор. Имущественное положение Дальсельсоюза по балансу на 1 июля 1929 года составило по активу – 16 943 рубля и по пассиву – 16 943 руб.
Собственные средства – на 207 руб., или 1,3 %, заемные – 16 193 руб., или 98,7 %. Сбытовые операции Союза финансируются Госбанком в сумме 1600 тыс. рублей. По линии Дальсельбанка Союз имеет кредит в сумме 1500 тыс. рублей» [2, л. 118].
В заключении агент Дальневосточной конторы «Кредит-Бюро» писал: «Наличие напряженного финансового положения союза заставляет деловые круги в вопросе его кредитоспособности соблюдать осторожность» [2, л. 118].
Итак, Дальневосточная контора «Кредит-Бюро» и по составленному финансово-экономическому анализу сообщала своему клиенту, что общее экономическое состояние союза неблагополучное, и это необходимо иметь в виду при заключении деловых связей и торговых операций. Конфиденциальная справка, таким образом, дала возможность клиенту «Кредит-Бюро» обезопасить его предпринимательскую деятельность.
Напряженное финансово-экономическое положение испытывал Дальневосточный краевой союз потребительских обществ (Далькрайсоюз) в 1929 г. В справке о его кредитоспособности клиенту «Кредит-Бюро» агентом из Владивостока давалась следующая информация от 17 сентября 1929 г.: «Далькрайсоюз (Дальневосточный краевой союз потребительских обществ) существует с 1926 года и был преобразован в самостоятельную единицу из областной конторы Дальцентроюза. В настоящее время Далькрайсоюз объединяет 4 окружных потребсоюза, 13 ЦРК, 10 городских потребительских обществ и свыше 500 сельских потребительских обществ. Союз имеет 3 рисовых завода и рыбные промыслы в Николаевском-на-Амуре округе. Для реализации товаров Союз имеет базы в крупных городах края, одно из крупных мест принадлежит Владивостокской базе. Предприятие заготавливает пушнину, хлеб, мясо, скот и т.д. Обороты Союза в I полугодии текущего года по продаже товаров составили 36 235 тыс. руб., по покупке – 29 154 тыс. руб., а по заготовке 11 487 тыс. руб. и по сбыту заготовок 10 528 тыс. рублей» [2, л. 118].
Имущественное положение по балансу на 1 апреля 1929 г. составило по активу – 38 452 руб. и по пассиву – 38 452 руб. Из собственных оборотных средств сумма достигала 3651 руб., или 10,2 %, а заимствованные – 32 020 руб., или 89,8 % [2, л. 118].
В справке о кредитоспособности союза агент «Кредит-Бюро»: «По мнению осведомленных кругов, при совершении Союзом кредитных сделок рекомендуют соблюдать осторожность» [2, л. 118].
В справке от 17 сентября 1929 г., отправленной 20 декабря 1929 г., агент сообщал клиенту «Кредит-Бюро» из Владивостока: «Финансовое положение Союза продолжает оставаться напряженным. В октябре 1929 года были допущены до протеста векселя, которые в настоящее время сняты. Свои вексельные обязательства Союз оплачивает путем учета векселей периферии в одном из банков, где он пользуется кредитом в размере 1330 тыс. рублей. При кредитовании рекомендуется проявлять сдержанность» [2, л. 118].
В следующей (дополнительной) справке, подготовленной агентом от 28 января 1930 г. клиенту из Владивостока, сообщалось: «Оборот Далькрайсоюза за 1928/1929 операционный год по продаже товаров составил 93 864 тыс. рублей, таким образом, плановое предположение по продаже недовыполнено, что объясняют дефицитностью по ряду промышленных товаров. Баланс Союза на 1 декабря 1929 года составил: 44 967 руб. по активу и по пассиву – 44 967 руб. Собственные средства – 1499 руб., или 3,6 %, и заемные – 40 135 руб., или 96,4 %. Финансовое положение Союза выпрямляется» [2, л. 118].
Ведущими отраслями кооперативной экономики Дальнего Востока были промыслы, в частности заготовки пушнины, рыбы, дичи и т.д. В этом производстве получил свою специализацию Дальневосточный союз охотников – Дальохотсоюз. Он начал свою деятельность с декабря 1924 г. и функционировал на основе устава, утвержденного Дальпромбюро от 25 апреля 1925 г. за № 1/2370. Промысловая и предпринимательская деятельность Дальохотсоюза охватывала центральные районы России, Сибири. Для налаживания деловых отношений с предпринимателями из государственного, частного и кооперативных секторов экономики надлежало в обязательном порядке, согласно директивным указаниям ВСНХ, проверять кредитоспособность и финансово-экономическое состояние будущего делового партнера через отделения «Кредит-Бюро» на местах.
В составленной справке о кредитоспособности «Дальохотсоюза» по заказу клиента дальневосточной конторы «Кредит-Бюро» из г. Новосибирска 19 июня 1926 г. отмечалось: «Собственных средств в Союзе не имеется. Баланс на 1 февраля 1926 г. составил 449 209 рублей. В компетентных деловых кругах выявление кредитоспособности Союза несколько затрудняется в связи с тем, что Союз – организация сравнительно молодая и еще не окрепшая» [2, л. 109].
При подготовке конфиденциальной информации о финансово-экономическом состоянии и кредитоспособности Дальохотсоюза по заказу клиента «Кредит-Бюро» из Владивостока агентом № 90 в 1929 г. проведен более глубокий анализ.
Так, в справке о кредитоспособности имелась следующая информация для клиента: «В состав организации входят: 3 районных совета охотников и до 30 низовых товариществ. Деятельность организации заключается в снабжении ячеек промтоварами, огнеприпасами и Другими необходимыми предметами. Союз участвует в заготовке пушнины, рыбы, зверя, дичи, дикоросов и т.п. Союз имеет дроболистный завод и дробопрокатную механическую мастерскую. Указывают, что наряду с ростом кооперирования охотников отмечается также увеличение торгового оборота Союза. Так, в 1925–1926 годах операции по заготовкам выразились в сумме 505 тыс. рублей, а в 1926–1927 годах – 514 тыс. руб. В течение сентября 1928 г. обороты Союза по покупке товаров снабжения составили 490 тыс. руб., по заготовкам пушнины и продовольственных продуктов – 130 тыс. руб. и обороты предприятия – 6 тыс. рублей. В этом же месяце продажа товаров снабжения выразилась в сумме 527 тыс. руб., пушнины и продуктов – 59 тыс. руб. и продажа комиссионных товаров – 29 тыс. рублей» [2, л. 108].
Таким образом, торгово-посредническая и производственная деятельность Дальохотсоюза возросла и укрепилась к 1929 г. по сравнению с периодом ее организации и началом деятельности в 1924 г. Имущественное положение Дальохотсоюза по балансу на 1 ноября 1928 г. составило по активу – 4852 руб., по пассиву – 4852 руб. Собственными оборотными средствами по балансу Союз не располагал. Запасный капитал составил 4665 тыс. руб., или 100 %. В одном из банков Союз получал кредит в размере до 600 тыс. руб. Из них векселей на 500 тыс. руб. и под товары – 100 тыс. руб. В другом банке Союз имел кредит на сумму в 150 тыс. руб. Одним из финансовых затруднений в работе Союза являлась необходимость 100-процентного авансирования и снабжения сверх норм потребительскими товарами низовых кооперативов дальних охотничьих районов. Это обстоятельство в связи с отсутствием собственных средств и при быстром росте организации создавало финансовые затруднения, – отмечалось в справке о финансово-экономическом положении Дальохотсоюза на 1929 г. [2, л. 108].
В заключении агентом № 90 дальневосточной конторы «Кредит-Бюро» давалась следующая рекомендация клиенту из Владивостока: «В расчетах по принятым на себя обязательствам организация тем не менее исправна, и случаев протеста ее векселей не отмечено. Кредитные сделки с Союзами, по мнению осведомленных кругов, допустимы. Правление в составе: председатель Аносов и члены правления Атавини и Лукьянов 29/ХII–1928 года» [2, л. 108], – информация о финансово-экономическом положении Дальохотсоюза была отправлена клиенту 17 января 1929 г.
Таким образом, финансово-экономическое состояние Дальохотсоюза, несмотря на отдельные трудности в снабжении потребительскими товарами низовых кооперативов под 100-процентный аванс, имело тенденцию к росту и укреплению общего экономического положения к 1929 г. Продукция промышленного производства, сырье и полуфабрикаты для различных отраслей экономики пользовались спросом. Поэтому предприниматели из различных районов страны стремились наладить деловые отношения с Дальохотсоюзом только при достоверной и объективной информации о кредитоспособности последнего и его финансово-экономическом положении на настоящий момент. Такую конфиденциальную финансово-экономическую информацию с анализом и рекомендацией о возможности или невозможности иметь деловые отношения могла дать дальневосточная контора «Кредит-Бюро» для своих клиентов, которая и специализировалась на этом виде бизнеса. Ее услугами пользовались потенциальные деловые партнеры Дальохотсоюза.
На Дальнем Востоке губернские союзы, специализировавшиеся в различных отраслях кооперативной экономики, находились в поле зрения предпринимателей из центральных районов Сибири. Налаживание деловых связей они, в первую очередь, начинали с получения конфиденциальной справки об их кредитоспособности, пользуясь услугами дальневосточной конторы «Кредит-Бюро».
Так, в конце 1925 г. контора получила заказ от клиента из г. Москвы по предоставлению ему справки о кредитоспособности и финансово-экономическом положении Приморского губернского союза сельскохозяйственных и кредитных кооперативов («Сельсоюз»).
В составленной агентом конторы «Кредит-Бюро» справке была представлена следующая информация: «Союз организован в октябре 1924 г. Он объединяет 97 низовых кооперативов, с числом членов 8000 чел. Союз через объединенные им кооперативы занимается заготовкой масла, сыра, яиц, меда, льна, зерна и прочих продуктов местного сельского хозяйства. Во Владивостоке и Никольске-Уссурийском содержится по одному магазину-складу. Торговля идет удовлетворительно. Среднемесячный торговый оборот по продаже достигает около 125 тыс. руб. На складах товаров на сумму 150 тыс. руб. Дебиторскую задолженность определяют в 100 тыс. руб. Союз пользуется кредитом в банках до 190 тыс. руб. Задолженность Союза достигает 210 тыс. руб. Обязательства до сих пор, насколько известно, оправдывались в срок. В Правление входят: Председатель – Тарасенко Д. А. и заместитель Председателя Чернешев A. M.» [1, л. 201]. Отмечается аналитический характер информации о кредитоспособности Приморского губернского союза сельскохозяйственных и кредитных кооперативов («Сельсоюз») в конце 1925 г.
Далее агент в справке подчеркивает: «Отмечают, что хотя Союз молодой, но жизнеспособный. Стоящие во главе его руководители – люди с долголетним кооперативным стажем и ведут дело осторожно. По полученным нами сведениям, Союз является небольшой, но здоровой организацией. Кредитоспособность определяют в размере 15 000-20 000 руб.» [1, л. 202].
На запрос клиента из Владивостока о кредитоспособности «Сельсоюза» агент «Кредит-Бюро» сообщал следующее: «В одном из банков Союз пользуется кредитом в размере 1 500 000 рублей, предназначенных для всех видов заготовок. В местных деловых кругах Союз считают организацией окрепшей и заслуживающей доверия. Свои обязательства Союз оправдывает в срок» [4, л. 2].
Таким образом, анализ кредитоспособности Приморского губернского союза сельскохозяйственных и кредитных кооперативов показал их эффективное финансово-экономическое развитие на основе предпринимательской деятельности. Все это, несомненно, отразилось положительно в содержании конфиденциальной справки о кредитоспособности клиенту дальневосточной конторы «Кредит-Бюро» из Москвы и Владивостока.
Запрашивались также справки о кредитоспособности «Приморского союза рабоче-крестьянских потребительских кооперативов – «Райсоюз» из Москвы. «Райсоюз был реорганизован из бывшего губернского союза в конце 1924 г. Он объединял 46 потребительских обществ Владивостокского района. Имел несколько складов во Владивостоке. 3 декабря 1925 г. в справке о кредитоспособности Райсоюза агент конторы «Кредит-Бюро» информировал: «Кредитсоюз в настоящее время испытывает тяжелые финансово-экономические трудности, и платежи производятся с затруднением» [5, л. 197].
Клиенту из Новосибирска на запрос о кредитоспособности «Райсоюза» сообщалось следующее: «Постановлением Далькрайсоюза Владивостокский Райсоюз ликвидируется. Назначена особая Ликвидационная комиссия, вырабатывающая план ликвидации и производства расчета с кредиторами. За последнее время Союз вновь запустил к протесту ряд векселей, и вообще, его деятельность протекала довольно слабо. Сообщается, что вместо ликвидации Владивостокского окружного Союза Далькрайсоюз создает свою товарную базу» [5, л. 193, 197].
В аналитической справке о кредитоспособности, составленной на Владивостокское промыслово-кооперативное транспортно-такелажное товарищество «Каботаж» по заказу клиента из Владивостока в феврале 1929 г., агент дальневосточной конторы «Кредит-Бюро» сообщал: «Товарищество «Каботаж» было организовано в сентябре 1929 г. Сфера деятельности: судоремонт, поставка стройматериалов. Во многих деловых кругах считают товарищество неподходящим для более или менее значительных кредитных сделок» [5, л. 79].
Таким образом, не все кооперативные предприятия имели достаточную кредитоспособность для развития предпринимательской деятельности с потенциальными деловыми партнерами. В условиях рыночных отношений одним из важных и первостепенных факторов в становлении и развитии предпринимательской деятельности и заключении деловых отношений с партнерами является кредитоспособность юридических и физических лиц.
Дальневосточная контора «Кредита-Бюро» предоставляла конфиденциальную информацию своим клиентам о времени организации, экономическом состоянии и кредитоспособности финансово-кредитных учреждений в государственном, кооперативном и частном секторах экономики периода НЭПа на Дальнем Востоке.
По заказу своего клиента из Москвы дальневосточная контора подготовила информацию о финансовом состоянии Владивостокского общества взаимного кредита и его кредитоспособности на 1929 г., обслуживавшего в основном частный сектор экономики. В подготовленной справке «Кредит-Бюро» отразило следующую информацию: «Устав общества был утвержден Народным Комиссариатом финансов РСФСР 15-го июля 1925 года. Членами его состоят средние и мелкие частные торговцы, в количестве 84 чел. с паем от 25 руб. до 250 руб. Внесенный паевой капитал составляет 10 400 руб. Общество проводит исключительно банковские операции. Состав клиентуры – довольно благонадежный» [5, л. 161].
В информации об имущественном и финансовом положении Владивостокского общества взаимного кредита, подготовленной агентом конторы «Кредит-Бюро» на 1 декабря 1925 г., положение дел представлялось в следующем виде: «…по активу – 67 729 руб. и по пассиву – 67 729 руб. Собственные средства составили 16,4 % текущего счета и вклада – 80,5 % и прочие пассивы – 3,1 %. Отмечают, что установленный Наркомфином минимальный оборотный капитал для общества в размере 10 000 руб. был внесен учредителем в течение одного дня мелкими суммами» [5, л. 162].
Итак, несмотря на положительное мнение деловых кругов в отношении перспектив банковской деятельности Владивостокского общества взаимного кредита и Правления общества, агент представил своему клиенту информацию о неопределенной кредитоспособности учреждения.
Из обследованных 37 кооперативов Приморской губернии на предмет их финансово-экономического состояния и кредитоспособности дальневосточной конторой «Кредит-Бюро» было выявлено 30 в финансово-экономическом отношении устойчивых и крепких кооперативных учреждений разных уровней. Эти учреждения в основном занимались торговлей, посредничеством, снабжением, заготовкой икры, пушнины, кожи, добычей золота, рыбным и лесным промыслом. Их кредитоспособность оказалась весьма устойчивой, им предоставлялись кредиты кооперативными союзами, банками, Госбанками и другими кредитными учреждениями, организациями страны. В трех кооперативах Приморской губернии агентами «Кредит-Бюро» предлагается при кредитовании соблюдать осторожность, и в одном случае кредитование не рекомендуется (Ракитнинское общество потребителя) [3, л. 64].
Итак, к концу 20-х – началу 30-х годов XX в. в кооперативной экономике Дальнего Востока, даже по имеющимся неполным данным, трудовой ресурсный потенциал как важнейший экономический фактор в дальневосточной экономике советской России достиг довольно высокого уровня по сравнению с дореволюционным периодом. Если иметь в виду только кооператив «УСПО» Уссурийской железной дороги с числом членов в 43 296 чел., его хозяйственная структура, сохраняя и укрепляя свою кредитоспособность в рыночных условиях в период НЭПа, имела довольно широкую и разветвленную производственную, коммерческую и финансовую инфраструктуру для удовлетворения своих пайщиков потребительскими товарами на базе производства и покупки товарной массы на внутренних и зарубежных дальневосточных рынках, сохраняя и укрепляя кредитоспособность в рыночных условиях периода НЭПа.
Литература
1.	Государственный Архив Приморского Края (ГАПК) Ф. 379. Оп. 3. Д. 250.
2.	ГАПК. Ф. 379. Оп. 3. Д. 623.
3.	Российский Государственный Архив Экономики (РГАЭ) Ф.7624. Оп. 4. Д. 68.
4.	РГАЭ. Ф. 7624. Оп. 4. Д. 69.
5.	ГАПК. Ф. 379. Оп. 3. Д. 250.

Развитие среднего фармацевтического образования России на рубеже веков: 
специфика и тенденции
В.В. Зюлин, Российский государственный университет туризма и сервиса

П
роблема развития среднего медицинского и фармацевтического образования, его модернизация в сложных социально-экономических условиях в период реформирования организации и формирования новых принципов функционирования средней профессиональной школы России имеет значительный научный и научно-практический интерес. 
В течение 1990-х гг. отечественная система среднего медицинского и фармацевтического образования находилась в режиме выживания, существуя в условиях недостаточного финансирования, сокращения преподавательского и студенческого контингента. В то же время, была в целом сохранена сложившаяся в советский период сеть образовательных учреждений, значительная часть учебных заведений ввела повышенный образовательный уровень и получила статус колледжей, были созданы структуры непрерывного медицинского и фармацевтического образования, многопрофильные учреждения среднего медицинского образования. В частности, первым в стране фармацевтическим колледжем стало в 1991 г. Калужское фармацевтическое училище. Кроме фармацевтов колледж готовил медицинских лабораторных техников (первый выпуск был в 1989 г.) и санитарных фельдшеров (с 1994 г.). В целом, развитие среднего профессионального образования проходило в русле общих тенденций модернизации российской образовательной системы, подойдя в начале XXI века к этапу качественных позитивных изменений [1]. 
Профессия фармацевта становилась все более востребованной и престижной, что обусловило развитие процесса модернизации среднего фармацевтического образования. В конце 1990-х – начале 2000-х гг. руководством страны, органами управления здравоохранением, общественными объединениями медиков и фармацевтов неоднократно ставились вопросы совершенствования системы медицинского образования, в том числе, фармацевтического. В то же время, профессиональная реализация выпускников фармацевтических ссузов осложнялась проблемами, существовавшими в медицинской промышленности. В частности, в 2001 г. была ликвидирована Федеральная целевая программа «Развитие медицинской промышленности в 1998 – 2000 годах и на период до 2005 года», что не позволило выполнить ряд оригинальных разработок и мероприятий по реконструкции предприятий и внедрению импортозамещающей продукции [2]. Данная ситуация влияла и на рынок труда молодых специалистов, подготовленных медицинскими техникумами и колледжами.
5 ноября 1997 г. постановлением правительства РФ №1387 была одобрена «Концепция развития здравоохранения и медицинской науки в Российской Федерации», одним из пунктов которой стало повышение уровня квалификации медицинских работников, совершенствование системы их подготовки и переподготовки. В 1997 г. была утверждена номенклатура специальностей среднего медицинского и фармацевтического персонала. Совместной коллегией Минздрава России и Минобразования России в июне 1997 г. одобрена стратегия Минздрава России по развитию системы медицинского и фармацевтического образования.
28 декабря 1999 г. Коллегия Министерства здравоохранения РФ утвердила «Доктрину среднего медицинского и фармацевтического образования в Российской Федерации». В решении коллегии была отмечена возрастающая роль среднего медицинского и фармацевтического образования в деле обеспечения качества оказания медицинской помощи населению России. 22 января 2000 г. Доктрина была утверждена министром здравоохранения РФ Ю.Л. Шевченко [3]. 
Доктрина среднего медицинского и фармацевтического образования в Российской Федерации была разработана в соответствии с Законом Российской Федерации «Об образовании» и Национальной доктриной образования в Российской Федерации. Она определяла цели подготовки и воспитания специалистов отрасли, пути их достижения в соответствии с политикой Министерства образования РФ, Министерства здравоохранения России и органов управления здравоохранением субъектов Федерации. Ее целями было создание правовых, организационных и методических условий для развития среднего медицинского и фармацевтического образования как звена системы непрерывного образования России; обеспечение функционирования и развития системы среднего медицинского и фармацевтического образования в интересах личности и общества; обеспечение уровня и качества среднего медицинского и фармацевтического образования в соответствии с перспективами развития здравоохранения и медицинской науки. 
В 2002 г. Минздравом России была утверждена Концепция кадровой политики, определившая задачи совершенствования системы планирования подготовки и использования кадровых ресурсов. 
Развитие высшего и среднего фармацевтического образования в 2000-е гг. стимулировалось расширением аптечной сети и появлением новых торговых и производственных фармацевтических предприятий. 
В фармацевтических колледжах в 2000-е гг. было модернизировано содержания образования, осуществлялось внедрение информационных технологий, вводились новые предметы и курсы, соответствовавшие ситуации на региональном рынке фармацевтических услуг. Так, в Московском фармацевтическом училище № 10 было введено преподавание дисциплин регионального компонента и дисциплин по выбору: «Проблемы фармацевтического производства готовых лекарственных форм», «Клиническая фармакология», «Биохимия», «Гомеопатические лекарственные средства», «Косметические лекарственные препараты», «Лекарственные средства растительного происхождения», «Проблемы биоэтики». 
Подготовка специалистов со средним профессиональным образованием до уровня старших фармацевтов стала осуществляться Нижегородским медицинским колледжем, Свердловским областным фармацевтическим колледжем и др. При фармацевтических колледжах начали действовать отделения повышения квалификации, комиссии по аттестации фармацевтических работников.
Наряду с подготовкой будущих фармацевтов к деятельности в условиях рынка, большее внимание в среднем фармацевтическом образовании стало уделяться социально-профессиональной ориентации студентов, вопросам профессиональной этики. Изучение сестринского дела, медтехники, фармакологии стало дополняться знаниями и представлениями о социальной роли медицинского работника, подготовкой в области информационных технологий, управления, а также широкого круга проблем, связанных со здоровьем населения, в том числе, вопросов экологии и охраны окружающей среды. Так, Волгоградский медико-экологический техникум реализует образовательные программы по специальностям «фармация», «технология продукции общественного питания», «охрана окружающей среды и рациональное использование природных ресурсов».
Медицинские и фармацевтические ссузы занимают активную позицию на региональных рынках образовательных услуг и в сообществах деятелей среднего профессионального образования [4].
Таким образом, среднее фармацевтическое образование является одним из перспективных и динамично развивающихся образовательных направлений среднего медицинского образования. Его востребованность на современном российском рынке труда соответствует растущей социальной роли среднего медицинского работника [5], задачам реализации государственной образовательной и молодежной политики, национального проекта «Здравоохранение».
Литература
1. Попов В.П. Государственная политика в области среднего профессионального образования России в конце 1990-х – 2000-е гг.: стратегия и результаты // Преподаватель XXI век. – М., 2007. – № 2.
2. Решение Первого Всероссийского съезда работников медицинской промышленности 19 декабря 2006 года // http://www.vrosmp.ru/mission/8/.
3. Доктрина среднего медицинского и фармацевтического образования в Российской Федерации. – М., 2000.
4. Попов В.П., Зюлин В.В. О работе совета директоров ссузов Волгоградской области: история, практический опыт, перспективы развития //Волгоградский технологический колледж: Сборник статей. – Волгоград, 2007. – Вып.11.; Специалист. – М., 2005. – № 9.
5. О постановлении II Всероссийского съезда средних медицинских работников: Письмо Министерства здравоохранения и социального развития Российской Федерации от 6 декабря 2004 г. – N 1417-ВС.

Государственная политика России в области среднего художественного образования: основные этапы и тенденции развития. 1991–2005 гг.
М.В. Потехина, Российский государственный университет туризма и сервиса

Р
оссийская Федерация унаследовала от СССР уникальную систему художественного образования, получившую мировое признание. Причем высокий престиж имели не только Академия художеств или Московская консерватория, но и  средние специальные учебные заведения. Изделия прикладного искусства, создававшиеся мастерами – выпускниками художественно-промышленных училищ имели спрос на внутреннем и международном рынке произведений искусства. Высокого уровня достигла теория и практика педагогики художественного образования [1].
Задачи сохранения и развития этой системы, включая среднюю профессиональную художественную школу, стали частью российской образовательной и культурной политики конца ХХ – начала XXI века.
 В начале 1990-х гг. сфера среднего профессионального образования культуры и искусства находилась в сложном положении [2]. Выпускники художественно-промышленных и художественных училищ, технологических техникумов в условиях социально-экономического кризиса испытывали трудности при трудоустройстве. Некоторые народные художественные промыслы, не имевшие налаженной инфраструктуры производства изделий и их реализации, в течение 1990-х гг. практически угасли. Среди них киришское кружевоплетение в Ленинградской области, вятское кружевоплетение в Кировской области, хлудневская глиняная игрушка, и др. Соответственно прервались и линии передачи мастерства и уникальных технологий [3]. 
Руководство страны предприняло ряд законодательных мер по спасению народных художественных промыслов и поддержке их учебных заведений. Указом Президента Российской Федерации от 6 ноября 1993 года народный промысел лаковой росписи поселка Жостово Мытищинского района Московской области был включен в Государственный свод особо ценных объектов культурного наследия народов Российской Федерации. 6 января 1999 г. вступил в силу Федеральный закон № 7 «О народных художественных промыслах», предусматривающий развитие программ подготовки профессиональных кадров.
В 1990-х гг. была осуществлена реформа управления среднего художественного образования, связанная с общим реформированием образовательной системы [4]. В 1993 г. среднее профессиональное образование как образовательный уровень было передано в Госкомвуз России. Начался переход в образовательное ведомство ссузов из отраслевых министерств, в том числе, технологических техникумов и колледжей Министерства бытового обслуживания, которые готовили кадры по художественным специальностям – модельеров, стилистов, фотохудожников и пр. Постановлением Правительства РФ от 23 марта 1996 г. № 330 ссузы бывшего Министерства местной промышленности РСФСР, готовившие кадры для народных художественных промыслов, были переданы в ведение Государственного комитета Российской Федерации по высшему образованию и частично Министерства культуры РФ.
В 1990-е – 2000-е гг. была существенно обновлена учебно-методическая база среднего профессионального образования, в том числе, разработаны и утверждены новые стандарты специальностей высшего и среднего специального образования, разработаны в соответствии с ними новые программы обучения. В частности, приказом Министерства образования Российской Федерации от 2 июля  2001 г. № 2572 «Об утверждении государственного образовательного стандарта среднего профессионального образования – Классификатора специальностей среднего профессионального образования» была утверждена специальность 0514 Дизайн (по отраслям) и 0515 Декоративно-прикладное искусство и народные промыслы. 16 апреля 2004 г. был утвержден ГОС СПО по специальности 0514 Дизайн.
Бывшие училища культуры реорганизовывались в училища и колледжи культуры и искусств с более широким спектром образовательных услуг, которые включались в системы непрерывного образования, становились важными центрами искусства и культуры на местах [5].
Широкое развитие получили направления среднего художественного образования, востребованные на современном рынке труда: подготовка дизайнеров, стилистов, фотохудожников и т.п. В том числе, данные образовательные направления развивались в негосударственном секторе среднего профессионального образования, например, в Классическом колледже художественно-эстетического образования и дизайна в г. Орехово-Зуево Московской области. В образовательные программы художественных ссузов и художественных отделений многопрофильных учебных заведений успешно внедрялись информационные технологии. Некоторые художественные ссузы стали центрами научно-методической деятельности в сфере художественного образования, экспериментальными площадками по апробированию новых методик и подходов, развитию непрерывного художественного образования. 
26 ноября 2001 г. министрами образования и культуры Российской Федерации  была утверждена Концепция художественного образования России. Данный документ, опираясь на отечественные традиции художественного образования и воспитания, подчеркивал значение этой деятельности в контексте стратегии развития российского образования и молодежной политики, в процессе социально-экономической модернизации страны, становления культуры XXI века. Важным аспектом программы явилась идея приобщения детей и молодежи к мировой и национальной художественной культуре на основе интеграции различных видов искусства и художественно-творческой деятельности [6].
При этом ряд важных аспектов государственной политики в области управления и финансирования художественного образования является предметом дискуссий специалистов, руководителей органов управления образованием. В частности, идею сохранения традиционной трехзвенной структуры художественного образования при модернизации его содержания и педагогических методик поддерживает Министерство культуры России. Проблемы согласования этой задачи с реализацией Болонской конвенции обсуждались на заседании Правительства Российской Федерации 15 сентября 2005 года, посвященном обсуждению вопроса «Об основных направлениях государственной политики в сфере культуры и массовых коммуникаций в Российской Федерации» [7].
В начале XXI века в Российской Федерации был осуществлен переход на новые принципы управления образованием, предусматривавшие стратегическое планирование его развития, создание концепций модернизации отечественной образовательной системы и ее компонентов в соответствии с задачами социально-экономической модернизации страны в целом [8]. Эти процессы затронули и сферу художественного образования, развитие которого стало рассматриваться как одно из главных условий повышения роли культуры и искусства в общем образовании и сохранения российских образовательно-культурных традиций.
Литература
1. История художественного образования в России ХХ века. В лицах, фактах, событиях, произведениях художественного творчества детей и подростков. Т. 1. / Сост. Н.Н. Фомина. – М., 2002.
2. ГАРФ. Ф. А–259. Оп.1. Д.5385. Л.132.
3. Народные художественные промыслы РСФСР. История и современность: Сборник научных трудов. – М., 1991.
4. История среднего профессионального образования в России /Анисимов П.Ф. и др.; Под рук. В.М. Жураковского. – М., 2000; Попов В.П. Среднее профессиональное образование России на рубеже веков. 1990 – 2005 гг. – Волгоград, 2007. 
5. Сергеев Е.А. Генезис российской системы профессионального образования в сфере культуры и искусства / Смоленский государственный институт искусств. – Смоленск, 1999.
6. Леушканова О.Ю. Принципы создания системы художественного образования в России // Художественное образование в России: Материалы Всероссийской научно-практической конференции. – Арзамас, 2002.
7. Министерство культуры и массовых коммуникаций РФ http://www.gipp.ru/print.php?id=8591.
8. Национальная доктрина образования в Российской Федерации. – М., 2000; Федеральная программа развития образования. – М.: Министерство образования РФ, 2002.

Исторический опыт банковского учредительства в России в условиях перехода 
к рыночной экономике (1992–1994 гг.)
Е.И. Филимонова, соискатель МПГУ

О
бращаясь к ситуации, сложившейся в финансовой сфере России к началу рассматриваемого периода, необходимо, в первую очередь, подчеркнуть, что она определялась самим характером советской финансовой традиции, спецификой той роли, которая была отведена финансам в экономической системе социализма. По сути, в СССР финансы были полностью монополизированы государством, а банки в основном обеспечивали механическое, «плановое» перераспределение финансовых ресурсов. Безусловно, это позволяло легко маневрировать имевшимися ресурсами, обеспечивать их концентрацию на нужных направлениях. Вместе с тем это подрывало экономический интерес, причем как обюрокраченных финансистов, так и производителей, искажало систему экономических ценностей.
В 1990 – 1991 годах в СССР разразился масштабный экономический кризис, в том числе, финансовый. В данной ситуации еще с 1990 года правительство взяло курс на разгосударствление специализированных государственных банков. Уже в 1990 году вполне оформилась система коммерческих банков. При этом они возникали на базе бывших специализированных государственных банков, и в основном создавались на базе их региональных филиалов.
Особенно примечательно, что разгосударствление шло практически незаметно для общества, которое попросту не поняло, не успело осознать, что происходит в банковском секторе экономики. Сегодня вряд ли можно найти аналог столь масштабному и быстрому переделу прежде «общенародной» собственности. В итоге, финансовая элита СССР сумела виртуозно «приватизировать» столь важный сектор экономики задолго до каких-либо программ ваучерной приватизации. По позднейшим, в полной мере справедливым экспертным оценкам, фактически уже в СССР «началось вытеснение государства из процесса формирования банковской системы» [1].
В результате общей дезорганизации власти, «1992 г. ознаменовался тем, что в России первоначально не был утвержден государственный бюджет, а только квартальный. Лишь в июле месяце утвердили годовой бюджет» [2]. По общему признанию специалистов, в это время вообще не существовало точных оценок основных макроэкономических величин, в частности, размера ВВП и пр. [3], что создало «реальную угрозу национальной безопасности страны, самому существованию российского государства» [4]. С 1992 года, с момента развертывания монетаристских реформ, произошел переход кризиса финансов в стадию системно-трансформационного кризиса, связанного с попытками создания новой финансовой модели. Он охватил все сферы финансов.
Однако именно это время было отмечено особенно быстрым ростом числа коммерческих банков. В условиях стремительного развития рыночных отношений, когда в стране возникало все больше кооперативов, малых и совместных предприятий, бирж и других организаций, коммерческие банки получали все более растущий контингент клиентуры нового типа, что также способствовало их росту. В целом, потребность в коммерческих банках в России оказалась настолько значительной, а «предприимчивость» работников банковской сферы настолько высокой, что уже в 1992 году процесс децентрализации банковской системы, доставшейся в наследство от СССР, фактически закончился. Старая советская банковская система была поглощена вновь возникавшей буржуазией в мгновение ока. В экономическом плане процессы разгосударствления банков облегчила гиперинфляция, позволявшая проводить удивительные манипуляции вокруг уставного капитала банков. В итоге, в течение 2 – 3 лет «через инфляцию» произошла «тихая» приватизация советской банковской системы.
Вместе с тем стремительное развитие системы коммерческих банков с 1992 года в значительной степени обеспечивалось уже иным блоком причин, а именно, непосредственными потребностями развития рыночной экономики России. В условиях исключительно высокой доходности банковского бизнеса, где получению сверхприбыли в это время способствовала гиперинфляция, интерес к банковскому делу неуклонно возрастал. В данной связи, поскольку передел советского наследства в банковской сфере уже был закончен, отличительной чертой новой волны банковского учредительства стало создание уже новых банков, которые к середине 1990-х годов догнали по своей численности банки, основанные на базе прежних специализированных банков СССР. При этом на банковскую авансцену, наряду со старыми, выдвинулись совершенно новые «игроки».
Вследствие отмеченного блока причин, численность коммерческих банков в 1992 – 1994 годах продолжала стремительно расти. Причем процесс роста отличался принципиально новым содержанием. В частности, его отличительной особенностью было то, что теперь банки в основном создавались уже не в провинции, а в Москве (около 2/3), т.е. непосредственно вблизи основных финансовых потоков, прежде всего, бюджетных. В целом же, система коммерческих банков представляла собой весьма пеструю картину. По структуре коммерческие банки возникали как акционерные и паевые банки. При этом последние преобладали численно, но явно уступали по своим активам акционерным коммерческим банкам.
Особо необходимо отметить моменты роста банков за счет все большей переориентации их руководства на исключительно спекулятивные операции в финансовой сфере. Крайним, откровенно криминальным их проявлением стала гигантская афера с «чеченскими авизо», нанесшая колоссальный урон как экономике страны, так и самому курсу рыночных реформ. Особенно опасным в данной ситуации стал все более растущий отрыв банков от сферы реальной экономики.
Отчасти способствуя росту банков, гиперинфляция 1992 – 1993 годов нанесла мощный удар по производителю, и уже опосредованно, по банкам и их кредитной политике, а также по гражданам, потерявшим свои сбережения. Итогом данных событий стал также и первый, хотя и не столь значительный как позднее, кризис в банковской системе (1993 год). В данной связи укажем на симптоматичное обстоятельство. Выход из указанного кризиса в целом оказался традиционным. Он состоял в списании долгов банкам, а также в ограничении кредитования граждан и убыточных предприятий.
В данной ситуации с осени 1992 года российское руководство перешло к проведению масштабной денежной реформы. Ее началом стало принятие закона о создании национальной денежной системы России [5]. «Полная» денежная реформа 1992 – 1993 годов, завершившаяся летом 1993 года обменом советских рублей на российские в соотношении 1:1 (образца 1993 г.), означала, что Россия начала реализацию системы мероприятий, нацеленных на защиту своего экономического пространства. Однако правильная по сути реформа была изначально обречена на неудачу, поскольку проводилась в условиях углублявшегося экономического спада, в ходе которого российские предприятия оказались полуразрушенными. На это обращали внимание практически все специалисты, эксперты. В частности, Г. Явлинский справедливо отмечал: «Банковский сектор, задачей которого в любой рыночной экономике является финансирование производственной и инвестиционной деятельности предприятий, выступает в постплановой российской экономике в прямо противоположной роли, откачивая, а не предоставляя финансовые ресурсы» [6].
Принципиально новым моментом в финансовой сфере стало также то, что с 1994 г. для финансирования дефицита бюджета стали активно использоваться государственные краткосрочные облигации, впервые запущенные еще в 1993 г. Министром Федоровым, а в 1994 году учтенные уже в размере 1424 млрд. руб. [7]. С этого времени российские банки начали активно переводиться на «иглу» ГКО. Как известно, общим итогом данного процесса стали знаменитый финансовый кризис 1998 года и банкротство российской экономики.
Литература
1. Дзгоев В. Тимошенко В. Российскому министерству финансов 200 лет. – М., 2002.
2. Лушин С.И. Некоторые аналогии в российских финансах // Министерству финансов России 190 лет. – М., 1993.
3. Горегляд В.П. Воздействие бюджетной системы на общественное воспроизводство в рамках общей концепции экономического роста. – М., 2000.
4. ТА Государственной Думы ФС РФ.
5. Закон РФ №3537-1 «О денежной системе Российской Федерации» от 25 сентября 1992 года.
6. Явлинский Г.А. Экономика России: наследство и возможности// Октябрь. –1995. – №7.
7. ТА Государственной Думы ФС РФ.

Исторический опыт освещения в российской печати борьбы ФСБ России с терроризмом в 1995 – 1999 гг.
С.В. Демиденко, соискатель МПГУ

О
бращаясь к эпохе радикальных рыночных реформ 1990-х годов, следует отметить, что одним из важнейших последствий масштабной ломки традиционной советской социально-экономической модели, устоявшейся системы морально-нравственных отношений, основанной на значительной социальной однородности общества, явился глубокий кризис правосознания значительной части общества. Страну буквально захлестнули волны межнациональных конфликтов, а затем и криминальных войн. Уже к 1994 г. криминалитет превратился в одну из основных угроз национальной безопасности. Не случайно, задолго до президентских выборов 1996г., Б.Н. Ельцин Указом от 14 июня 1994 года «О неотложных мерах по защите населения от бандитизма и иных проявлений организованной преступности» нацелил на борьбу с данным социальным злом не только традиционные правоохранительные органы, но и спецслужбы. И хотя этот шаг был воспринят рядом изданий, позиционировавших себя в качестве «демократических», как покушение на фундаментальные свободы, его необходимость была более чем очевидной.
Особенно очевидным это стало с началом осуществления операции по восстановлению конституционного строя в Чеченской республике. В контексте событий 1994 – 1996 годов, следует изначально признать справедливость уже устоявшегося в литературе вывода о том, что федеральные власти, в том числе и спецслужбы России, Федеральная служба контрразведки («Лубянка»), свою информационную войну с сепаратистами и террористами однозначно проиграли. 
При этом после первоначально достаточно благожелательной позиции к органам госбезопасности, по мере развития контртеррористической операции в печати, средствах массовой информации в целом, на ФСК была возложена ответственность за «разжигание войны в Чечне». Служба прямо объявлялась ее инициатором и вдохновителем, а также организатором военной подготовки «чеченской оппозиции». Вместе с тем Федеральная служба контрразведки обвинялась в совершенно неудовлетворительном специальном обеспечении операции. Демократические журналисты охотно издевались над ведомством, акцентируя внимание на провале агентуры ФСБ в Чечне после ареста дудаевцами подполковника Крылова. Они настаивали и на решающей роли ФСК в организации провального штурма Грозного. На фоне массированной атаки армии журналистов, попытки ведомства возложить ответственность за происходящее на иностранных наемников, тем более, педалировать тему подкупа журналистов Д. Дудаевым, давали лишь дополнительный повод для сарказма не только для зарубежных, но и для довольно значительной части российских печатных изданий [1].
Итог пропагандистского бессилия спецслужб оказался вполне прогнозируемым и однозначно неизбежным. Налет боевиков на Буденновск еще раз показал всю трагичность полной беспомощности властей не только в военной области, но даже и в сфере общения с террористами. Широко известные «переговоры» В. Черномырдина с Басаевым, свидетелями которых стала вся страна, доказали полное отсутствие какой-либо продуманной стратегии и борьбы с террористами, и ее пропагандистского обеспечения. В этой ситуации главе существенно укрепленного и реорганизованного в ФСБ России основного «чекистского» ведомства С. Степашину вспомнили все неудачи, прежде всего, нерасследованные дела, получившие широкий резонанс в печати (А. Меня, Д. Холодова, В. Листьева и пр.). А после трагических событий в Первомайском, когда в самом убогом виде выступил уже и сам президент Б. Ельцин, забавно «считавший» перед журналистами снайперов, руководители спецслужб, по сути, вновь были обречены на роль отставников. В то же время ФСБ России подверглась массированной критике в СМИ, в которой явственно присутствовала заинтересованность зарубежных спецслужб.
Фактор военного времени в 1995 – 1996 гг. дополнил фактор перехода к предвыборным кампаниям – в Государственную Думу и президентской. В данной ситуации вновь отмечалось возрастание спроса со стороны определенных сил на разработку в печати темы коварных происков и злодеяний спецслужб, проникающих повсюду и теперь уже непременно нацеленных на внедрение своих офицеров «в аппарат Президента Ельцина» [2].
Фактически в это время «демократическая» печать вернулась в начало 1990-х годов. И периодику, и книги «специалистов по КГБ» вновь переполнили призывы о том, что «пора очистить от десятков тысяч антигосударственных и антинародных элементов, именующих себя «чекистами», целые кварталы многоэтажных зданий, которые они занимают во всех более-менее крупных городах, выкинув им вслед портреты их любимого Дзержинского». Самые дикие оценки казались при этом вполне естественными. Так, к примеру, И. Бунич, задолго до последующих пропагандистских баталий, легко установил связь КГБ – ФСК с международным терроризмом. [3]
В свою очередь, спецслужбы России в это время не сумели поставить грамотную работу с печатью, причем как в плане ее информирования, так и в плане разоблачения деструктивных и откровенно заказных публикаций в самой печати.
Тем не менее, уже первая «чеченская кампания» показала актуальность борьбы с вполне выявившейся в эти годы угрозой распространения волны террора на территорию всей России. Как образно сформулировал в данной связи Е. Стригин: «Изменять ФСК все-таки решили. ФСК трансформировали в ФСБ. Внешне поменяли только одну букву из трех, да и к тому же последнюю. Внутренне изменения были несколько более значительны. Приспичило. И это поняли все – и власть, и оппозиция» [4].
В свою очередь, и в печати со временем все более стали доминировать идеи всемерного укрепления органов госбезопасности, восстановления их доброго имени. Все более понятными для многих становились и вопросы соотношения процессов демократизации страны и обеспечения государственной безопасности. Наиболее последовательные издания, анализируя сложившуюся в стране ситуацию, четко указывали: «Когда повсеместно наблюдается правовой беспредел, говорить о слепой верности идеалам демократии в ущерб обеспечению безопасности государства, общества и человека просто безнравственно» [5].
На данном фоне привычное место органов госбезопасности на лобном месте российской печати занял скорее «Кремль», совершенно справедливо обвинявшийся в развале и страны, и системы ее безопасности.
В целом, необходимость укрепления органов госбезопасности была осознана в достаточно широких слоях, получила поддержку общественности. Однако данный процесс был существенно затруднен общими пессимистическими итогами «первой чеченской». 
Следует также учесть специфику российского журналистского сообщества данной эпохи. Для значительной части изданий вся российская действительность ограничивалась горизонтами кремлевской жизни. Соответственно, пресса в основном писала о кулуарных интригах, о кадровых перемещениях, о «перегруппировке сил в спецслужбах». Таким образом, она шла по относительно более легкому пути освещения сенсаций и интриг. А это, в свою очередь, искажало любую перспективу. В указанном контексте считаем весьма интересным меткое наблюдение возглавлявшего в 1996 – 1999 гг. ЦОС ФСБ России генерал-майора А.А. Здановича. По его мнению, такому поведению «к сожалению, способствует и сама природа коммерциализированного рынка средств массовой информации, по субъективно-конъюнктурным причинам нацеленных на поиск и создание сенсаций любой ценой и конфликтную подачу материалов, как необходимых условий выживания в жесткой конкурентной среде» [6].
Отметим также полную неразработанность в России каких-либо норм и правил освещения в средствах массовой информации террористических актов.
К сожалению, далеко не на высоте положения в данное время оказались и соответствующие подразделения ФСБ, которые недостаточно акцентировали внимание на действительно важных проблемах, прежде всего, проблеме борьбы с терроризмом. По сути, она приобрела вполне адекватное отражение лишь с началом в 1999 году «второй чеченской кампании», прямо определявшейся как «контртеррористическая операция на Северном Кавказе». А ведь по оценкам зарубежных специалистов, еще в 1995 г. в Чечне насчитывалось не менее 6 тысяч прибывших из-за рубежа наемников-террористов [7], в то время именовавшихся рядом изданий не иначе как «бойцами сопротивления» во главе с «полевыми командирами».
Литература
1. Воронов В. Служба. – М., 2004.
2. Новое время. – 1995. – №11.
3. Бунич И.Л. Кейс и меч. – СПб., 1994.
4. Стригин Е.М. КГБ был, есть и будет: ФСБ РФ при Барсукове (1995 – 1996). – М., 2005.
5. Новости разведки и контрразведки. – 1995. – №7 – 8.
6. Тайное становится явным: ЦОС ФСБ уполномочен заявить. – М., 2000.
7. Gunaratna R. Inside Al Qaeda. Global Network of Terror.

Альтернативы политического развития и становление Советов в Кубано-Черноморской области в 1920 г.
С.С. Афанасьева, Ростовский государственный университет путей сообщения
П
обеда большевиков в Гражданской войне выдвинула в качестве первоочередной задачи создание новой системы управления. В соответствии с существовавшей революционной традицией и их вполне оформившимися теоретическими представлениями о характере новой власти, идеалом политического устройства без всяких сомнений считалась республика Советов как наиболее демократическая форма государственного устройства.
В данной связи следует особо отметить, что значительная часть населения России вообще не была долгое время знакома с большевизмом и видела только представителей белых, которые введением новых повинностей и налогов вызывали его недовольство. Население же окраин не знало «результатов практического применения его на шкуре-обывателя». Так, белогвардейский генерал Шкуро в своих воспоминаниях отмечал отношение население Северного Кавказа к новой власти: «В начале советской власти, ей поверили и считали, что она знаменует собой начало казацко-мужицкого царства» [1]. Поэтому  население не смогло «дать полного напряжения», чтобы предотвратить надвигавшиеся на них испытания и мучения [2].
В итоге, переход к непосредственному воплощению в целом достаточно интересной идеи формирования представительных органов власти в лице Советов в жизнь оказался весьма непростым. На Кубани и Черноморье обычная ситуация послевоенного хаоса весны 1920 г. дополнялась противоречивым наследием прежнего периода развития. С одной стороны, исторически Кубанская область отличалась наличием станичного самоуправления в лице станичного сбора, станичного управления, атамана и суда. В городах области также получил свое развитие институт самоуправления в лице городских дум и управ. Таким образом, местное население в гораздо большей степени, чем в центральной России было ориентировано на развитие начал самоуправления. 
С другой стороны, в течение революционного периода 1917–1920 гг. в области, наряду со старыми структурами самоуправления, оформился целый ряд новых органов, представлявших интересы различных социальных групп. Помимо органов казачьей власти (от станичного самоуправления до Рады), здесь действовали городские думы, гражданские комитеты Временного правительства, Советы и пр. При этом следует согласиться с мнением П.И. Остапенко о том, что «советы выступали как орган власти лишь одной небольшой части населения» [3].  
В данной обстановке становление классической советской вертикали, последовательно разворачивавшееся на Кубани с 1920 г., получило целый ряд специфических черт. Прежде всего, весна 1920  года – время вторичного установления Советской власти на Кубани, которое сопровождалось введением жесткого централизма в управлении. В частности, в состав  Кубанской области была включена Черноморская губерния, и она стала именоваться Кубано-Черноморской. Вскоре начались бесконечные  внутренние реорганизации и изменения границ. На фоне непрерывных административных реорганизаций укажем также на параллельное существование и, нередко, противостояние и противоборство возникавших ревкомов и партийных, военных, продовольственных и др. структур. Образно характеризуя кубанскую практику, следует признать справедливым публицистически заостренный вывод одного из партийных публицистов начала 20-х годов о том, что реально на местах руководство осуществляли «все кому не лень» [4].
Любопытно, что наряду с этим, общеполитическая ситуация отличалась крайней степенью недоверия большевистского руководства к любым ранее существовавшим формам самоорганизации населения, в том числе и к Советам. Более того, первоначально специфика военного времени обусловила главенство тенденции к ограничению не только самодеятельности населения, но и советского строительства как такового. 
Несмотря на кажущуюся парадоксальность вывода, на наш взгляд, первый этап становления большевистской власти на Кубани (весна – начало лета 1920 г.) может быть определен как этап десоветизации. Замена Временного Исполнительного комитета Кубанской области на областной ревком, упразднение всех городских органов самоуправления, наконец, повсеместный роспуск всех национальных Советов (2.04.1920г.) [5] – эти и аналогичные им мероприятия ознаменовали собой начало «советского» периода кубанской истории. В считанные недели от элементов «советской» власти в области, и то ненадолго, остался лишь открытый в Екатеринодаре 24 марта 1-й дом Советов [6]. Таким образом, высшая военно-политическая власть области в лице ревкома, партийного комитета, командования 9 армии, не только не форсировала становление Советов, но и прямо упраздняла стихийно создававшиеся органы. Автору удалось обнаружить факты подобного стихийного создания Советов не только у горцев, но и в казачьих станицах [7].
В данной ситуации процесс перехода к системе Советов оказался в области весьма продолжительным. Первоначально было признано целесообразным вначале провести своего рода пробные выборы в Екатеринодарский городской Совет. Однако избранный Совет оказался декоративным органом. В условиях ухудшения внутриполитической ситуации (десант Врангеля и т.д.) он практически не функционировал. Таким образом, переход к системе Советов на Кубани летом 1920 г. в целом оказался неудачным. С большим запозданием, обусловленным врангелевским десантом, а затем, восстанием в Карачае, лишь с осени 1920 г. в области реально началось осуществление программы создания Советов. На практике, этап советизации осенью 1920 г. открыло избрание исполкомов в ряде городских Советов, в частности, в Екатеринодарском (2.10.), а также создание первых Советов на сельской периферии (х. Романовский).
Литература
1. Шкуро А.Г. Записки белого партизана. – М., 1991. 
2. Фон Лампе А.А. Причины неудачного выступление белых. – М., 1991. 
3. Остапенко П.И. Русская революция и политико-правовые перемены в Кубанской области// Актуальные вопросы истории права, государства и казачества. – Вып.1. – Краснодар, 2003. 
4. Турицын И.В. Кадровая политика РКП(б) и периодическая печать (1921–1925гг.). – Армавир, 1998. 
5. ГАКК. Ф. Р-649. Оп. 1. Д.10. Л.1.
6. Хронология событий на Кубани с 17 марта по 31 декабря 1920 года. Краснодар, 1921. С.3-4.
7. ГАКК. Ф. Р-649. Оп. 1. Д.10. Л.1.

Политика США на Ближнем Востоке во время первой арабо-израильской войны 
(1948 – 1949 гг.)
К.А. Белоусова, кандидат исторических наук, доцент кафедры новой и новейшей истории МПГУ
О
дной из важнейших проблем в изучении послевоенного внешнеполитического курса США является вопрос о политике правящих кругов Соединенных Штатов в ближневосточном регионе во время первой арабо–израильской войны.
С приходом к власти Гарри Трумэна в 1945 г. просионистская тенденция начала одерживать верх в американской ближневосточной политике, хотя в госдепартаменте и раздавались время от времени голоса в пользу учетов интересов арабских государств, без которых, по его мнению, будущее американских интересов выглядело не очень обеспеченным. Довод «арабистов» госдепартамента в расчет принят не был: администрация США была намерена подчинить весь Ближний Восток и утвердиться там, не считаясь с чьими бы то ни было интересами вообще. 
Поэтому неудивительно, что уже в октябре 1946 г. Трумэн высказался в поддержку требования Еврейского агентства о создании в Палестине еврейского государства. Правящим кругам США было ясно, что Великобритания теряет свои позиции, и что центр тяжести империалистической ближневосточной политики переходит из Лондона в Вашингтон.
Тем временем конфликт в Палестине разгорался. Он принял особо острые формы, когда лейбористское правительство отклонило призыв президента Трумэна допустить в Палестину сто тысяч еврейских беженцев. В апреле 1946 г. совместная англо-американская комиссия рекомендовала немедленно допустить в Палестину сто тысяч еврейских беженцев и снять ограничения, введенные в 1939 г. мандатным правительством на покупку земель евреями. Эти рекомендации были приняты президентом Трумэном, но отклонены британским правительством. Великобритания осознавала, что ее ресурсов не хватит, чтобы держать Палестину под контролем. Поэтому 18 февраля 1947 г. министр иностранных дел Эрнест Бевин сообщил в Палате общин о решении правительства обсудить проблему Палестины в ООН.
Реакция США последовала незамедлительно: «Поскольку Великобритания больше не в состоянии этого делать, Соединенные Штаты решили взять на себя обязанности британцев в Восточном Средиземноморье и на Среднем Востоке», – заявляет Трумэн в марте 1947 г. 
На самом деле в послевоенный период американцы совместно с англичанами предпринимали разные попытки политическим путем урегулировать конфликт в Палестине, исходя из собственных интересов. Однако сионисты отвергали все планы. Так, план замены мандата опекой, который был выдвинут в докладе англо-американской комиссии от 22 апреля 1946 г., не совсем соответствовал сионистскому требованию превращения Палестины в подопечную территорию для обеспечения массовой иммиграции и «поощрения плотного заселения страны евреями», поскольку исходил из некоторого ограничения числа иммигрантов и не обеспечивал сионистам полного господства над Палестиной. Еврейское агентство также не устроил проект введения в стране «провинциальной автономии» с федеральным правительством под строгим контролем мандатария, за которым оставалось бы прямое управление Иерусалимом, Вифлеемом и Негевом, а также юрисдикция в области обороны, внешней политики, финансов, судоустройства и иммиграции. Этот англо-американский проект, предложенный в июле того же года в виде «плана Моррисона–Грейди», еврейское агентство также отвергло. В 1947 г. был отвергнут и «план Бевина», министра иностранных дел Англии, который выдвинул идею «кантонизации» Палестины путем создания многочисленных «автономных» образований на религиозно-этнической основе под руководством «федерального правительства», состоящего в большинстве своем из английских чиновников. Еврейское агентство, как явствует из доклада Специального комитета по вопросам Палестины от 3 сентября 1947 г., по-прежнему добивалось, чтобы вся Палестина была превращена в еврейское государство. Суть всех планов сводилась к установлению или закреплению англо-американского присутствия на Ближнем Востоке. Поэтому внешне все отказы сионистских лидеров выглядели как сопротивление англо-американским проискам. 
Резолюция о разделе Палестины на арабское и еврейское государства и иерусалимский международный анклав была подписана в ночь с 29 на 30 ноября 1947 г. Генеральной Ассамблеей ООН. Трумэн признал государство Израиль до того, как узнал его официальное название, – буквально через несколько минут после его провозглашения. Такая поспешность удивила даже тех американских дипломатов, которые отстаивали в ООН идею госдепартамента об установлении опеки над Палестиной.
Подписание этой резолюции послужило сигналом к арабо-еврейской войне, которая велась до 10 марта 1949 г. 
Соединенные Штаты не принимали непосредственного участия в этой войне. Вообще этот период для Соединенных Штатов можно охарактеризовать как выжидательный. Уход английских войск с территории Палестины в мае 1948 г. подтолкнул США к предложению учредить опеку над Палестиной. Была создана Консулярная комиссия по перемирию, в которую вошли США, Франция и Бельгия. Однако эти усилия ни к чему не привели. Международная общественность безрезультатно взывала к Великобритании с просьбой отсрочить вывод войск.
Во время первой арабо-израильской войны Трумэн потворствовал «нелегальным» поставкам оружия израильской армии. Также на стороне израильтян участвовали американские «летающие крепости», пилотировавшиеся американскими «добровольцами». Однако американцы в этот период пытались скорее проанализировать и оценить позицию стран. А анализировать было что. Так, позиция Англии во время первой арабо-израильской войны была весьма неоднозначной. Общепринятое мнение заключалось в том, что Англия занимала проарабскую позицию. Такая точка зрения очень устраивала лидеров сионистского движения. Однако ряд ученых, в том числе швейцарский исследователь Симон Жаржи, отмечают, что во время этой войны Англия вела двойную игру, в частности вмешиваясь в ход военных действий, когда они начинали оборачиваться против сионистов. Это было возможно хотя бы потому, что так называемый Арабский легион, воевавший против Израиля, находился под командованием английского генерала Глабб-паши. Еще один английский генерал, Клейтон, разрабатывал планы операций других арабских армий, которые, в свою очередь, «находились под руководством британского министерства колоний и его агентов». Между израильтянами и проанглийски настроенным королем Трансиордании Абдаллахом было заключено нечто вроде молчаливого соглашения не переходить определенных границ. Так, Глабб-паша отказался от ключевых городов Лида и Рамле в пользу Израиля, хотя по решению ООН эти города должны были отойти к арабскому государству, и у Арабского легиона было достаточно сил, чтобы не уступать их израильтянам. 
Кроме того, американские аналитики были хорошо осведомлены о слабости арабских армий, а также, что более существенно, об их разобщенности. В апреле 1948 г. арабы выбрали короля Трансиордании Абдаллу верховным главнокомандующим армий вторжения: Абдалла не только контролировал самую мощную арабскую армию – Арабский легион, – но имел и еще одно важное преимущество – часть его сил, входящая в британскую армию, уже дислоцировалась в Палестине. Это усугубляло подозрительность других арабских правительств, которые были убеждены, что Абдалла хочет воссоединить западный и восточный берега Иордана и создать палестино-иорданское королевство. Пребывали они и в уверенности, что король начнет сотрудничать с иерусалимским муфтием. Короче, различные арабские страны были едины лишь в ненависти к еврейскому населению Палестины и в боязни создания еврейского государства. Англия, в свою очередь, разжигала разногласия между находившимися под ее покровительством и лишенными подлинной самостоятельности проанглийскими режимами арабских государств, противостоящих Израилю. Тем самым она усиливала разобщенность арабских государств и приближала победу Израиля, что позволяет ставить под сомнение как «проарабизм» Великобритании, так и серьезность ее «противоречий» с сионистами.
Таким образом, американские аналитики хорошо осознавали слабость арабских режимов и растущее политическое значение новообразованного израильского государства.
Что касается финансовой помощи, то она началась после окончания войны. Большую финансовую поддержку новообразованному государству оказали частные лица. Так, с целью раздобыть деньги Голда Меир отправилась в США. Во время своего визита, который продлился больше месяца, практически каждый день она выступала на собраниях и встречах еврейских общин разных городов Америки. Суть ее заявлений сводилась к следующему: «В ходе последней войны европейское еврейство потерпело национальную катастрофу. В результате развязанного «Холокоста» погибло свыше пяти миллионов наших соплеменников и единоверцев… Сейчас нам предстоит шанс возродить нашу нацию и государство… но мы находимся во враждебном окружении… Нам не нужно, чтобы парни из Цинциннати или Денвера рисковали своими жизнями в Яффе или Иерусалиме. Более того, понимая все реалии внешней и внутренней политики США, что вам нельзя портить отношения с Великобританией и арабским миром, который вам поставляет нефть, – нам даже не нужно вашего оружия. Нам нужно одно – дайте нам денег! Все остальное мы сделаем сами… Я заклинаю вас – дайте нам денег…». 
Успех был очевиден. Прибыв в Нью-Йорк с 10 долларами, Голда Меир уехала с 50000000, переведенными в банки Тель-Авива, Цюриха, Парижа и Люксембурга. 
В ходе арабо-израильской войны войска Израиля захватили 6,7 тысяч квадратных километров – часть территории Палестины, которая предназначалась по резолюции Генеральной Ассамблеи ООН для создания Арабского государства, а также часть города Иерусалима. Территория Израиля была увеличена на 48% по сравнению с территорией, определенной для него решением ООН. Король Абдаллах потерял выход к Средиземному морю. С территории Палестины, захваченной Израилем, было изгнано свыше 900 тысяч арабских жителей. 
После победы Израиля в первой арабо-израильской войне, убедившись в его силе, в способности противостоять многочисленным арабским государствам, а также обладая мощнейшим произраильским лобби внутри страны, администрация Трумэна начала предоставлять Израилю финансово-экономическую помощь. В Израиль имело смысл вкладывать деньги. Эмиссары Израиля – будущий первый начальник генштаба Яков Дори и будущий руководитель израильской промышленности вооружений Хаим Славин – скупали по низким ценам оборудование американских военных заводов и ввозили его под носом английских чиновников в Палестину. Авиационная промышленность Израиля родилась в 1950 г. на территории компании «Локхид» в Бербанке (Калифорния), откуда уже в 1951 г. в Израиль была секретно отправлена первая партия легких бомбардировщиков «Москито». Организатор этого, А. Швиммер, также в США, закупил оборудование для авиазавода, который в 1954 г. начал строиться в Районе аэропорта Лод (Лида) и заменил впоследствии Бербанк.
Поддержка со стороны США стала главным козырем внешней политики Израиля, который, по словам Шимона Переса, «всегда находит в Вашингтоне симпатизирующее понимание». Об этом свидетельствует и «Сионистская энциклопедия».
Безусловно, поддержка Соединенными Штатами сионистов, а позже государства Израиль, не могла не вызвать отрицательной реакции со стороны арабских государств. Так, ряд арабских правительств еще 10 мая 1946 г. направил меморандум правительству США с протестом против всех односторонних действий в поддержку сионистов. 
С конца 1940-х гг. арабо-израильский конфликт превратился в постоянный источник ближневосточного кризиса, а проблема палестинских беженцев и отношений с Израилем стала одной из ведущих для арабских стран.
Первая арабо-израильская война оказала беспрецедентное влияние на всю политическую жизнь Ближнего Востока, а арабо-израильские отношения зачастую являются доминирующими в тех или иных политических ситуациях и их решениях.
Для западных держав нестабильная ситуация, порожденная арабо-израильской войной, явилась возможностью глубже проникнуть на Ближний Восток, а напряженное положение в Палестине явилось одним из средств давления на арабов и евреев с целью обеспечения для себя выгодных позиций. Соединенные Штаты и Англия включились в продлившийся долгие годы процесс переговоров.
Англия была фактически вытеснена из ее бывшей подмандатной территории. Израиль был принят в члены ООН 11 мая 1949 г. Он становился государством, в котором Соединенные Штаты все больше и больше находят поддержку и опору в регионе Ближнего и Среднего Востока. В заявлениях официальных лиц Израиля еще в 1949 г. звучит мысль о том, что находясь в окружении арабских стран, Израиль принял решение не присоединяться ни к каким комбинациям, направленным против СССР и проводить политику нейтралитета. В беседе с А.Я. Вышинским Г. Мейерсон заявила, «что большое количество еврейского населения в США побуждает Государство Израиль проводить дружественную политику по отношению к американскому народу». Но несмотря на необходимость для Израиля поддерживать дружественные отношения с США, он собирается проводить политику нейтралитета и по отношению к этой стране. В этом же разговоре Мейерсон упомянула о займе, предоставленном Израилю Соединенными Штатами, однако сказала, что этот заем предоставлен без каких-либо политических условий. 
В 1950 г. Израиль подписал соглашение по «четвертому пункту» с Соединенными Штатами, открывая дальнейший путь для американской экономической помощи, которая далеко превосходила суммы, данные арабским странам вместе взятым.
В целом, политику США в годы первой арабо-израильской войны было бы неверно назвать активной. США в этот период занимали выжидательную позицию, однако в тех случаях, когда Великобритания сдавала свои позиции, будь то ответственность за Палестину, либо поддержка сионистов, Соединенные Штаты незамедлительно занимали место старой колониальной державы. В эти годы американцы еще не встали на путь однозначной поддержки Израиля в противовес арабам, но с успехом продолжили политику Великобритании в смысле лавирования между арабо-еврейскими интересами, все больше разжигая конфликт, тем самым облегчая себе путь к завоеванию новых политических позиций в регионе Ближнего Востока. 
Материал статьи можно использовать в лекциях по новой и новейшей истории Запада и Востока на 4 курсе исторического факультета.

БАЛАНСИРОВАНИЕ В РЕГИОНАЛЬНОЙ СТРАТЕГИИ США НА БЛИЖНЕМ ВОСТОКЕ МЕЖДУ ИЗРАИЛЕМ И АРАБСКИМИ СТРАНАМИ (НА ПРИМЕРЕ ВНЕШНЕПОЛИТИЧЕСКОГО КУРСА АДМИНИСТРАЦИИ 
КЛИНТОНА)
А.А. Киреев, кандидат исторических наук, доцент, докторант кафедры Новой и новейшей 
истории МПГУ
И
зучение истории внешней политики США на современном этапе – важный элемент нескольких учебных курсов как в школьном, так и в вузовском историческом образовании. Данный вопрос имеет отношение к новейшей истории, истории международных отношений, регионоведению, политологии. В плане исследования эта проблема важна для ответа на вопрос о сути формирующейся новой системы международных отношений. 
Ближний Восток относится к тем регионам планеты, где стратегические интересы США на протяжении всего периода «холодной войны» были стабильны и отражали высокий уровень вовлеченности США во внутрирегиональные проблемы. Комплекс «жизненно важных» интересов Вашингтона на Ближнем и Среднем Востоке сформировался постепенно. К концу «холодной войны» он представлял следующие задачи: (1) обеспечение надежного доступа к ближневосточной нефти; (2) борьба с просоветским влиянием в регионе; (3) гарантии безопасности государству Израиль.
Изменения в международных отношениях после «холодной войны» не отменили заинтересованность Вашингтона в регионе Ближнего Востока. Объясняя это, можно привести мнение Стивена Зюнеса, профессора Университета Сан-Франциско: «Находясь на перекрестке трех континентов и располагая почти 70% мировых запасов нефти, Ближний Восток характеризуется ведущими американскими официальными лицами как наиболее важный в стратегическом отношении район земного шара. Хотя Соединенные Штаты уже не обеспокоены тем, что данный регион может попасть под советское влияние, остается озабоченность в связи с наличием местных движений, способных бросить вызов американским интересам. Широко распространено убеждение в существовании угрозы со стороны радикальных сил, как светских, так и исламских; вызывает опасения также нестабильность, которая может возникнуть в результате вызова, брошенного прозападным режимам даже в том случае, если речь будет идти о действиях потенциально демократических движений» [1].
Сложность и противоречивость региона не стала меньше после перехода к постбиполярному мироустройству. Нащупывая свои подходы к ближневосточной ситуации, администрация Б. Клинтона, как и ее предшественники, не могла не чувствовать главного противоречия, которое преследует американцев в отношениях со странами региона после второй мировой войны, – трудно совместимой двойственности целей и задач. С момента возникновения на политической карте государства Израиль американским политикам и дипломатам приходится выполнять непростую работу: балансируя между двумя конфликтующими сторонами, стараться не допустить разрыва ни с той, ни с другой. Вплоть до начала 90-х годов американская политика год от года делала явный и возраставший крен в сторону Израиля. Дело дошло до того, что с начала 80-х годов США перешли от всемерной, но косвенной поддержки Тель-Авива к оказанию прямого содействия и непосредственному участию в проведении совместной политической и военно-стратегической линии в региональных делах, что было документально закреплено в соглашении о стратегическом сотрудничестве 1981 года [2].
Кризис в Заливе 1991 г. выявил новые черты, которые получили дальнейшее развитие в стратегии и тактике США в регионе. По мнению ряда исследователей, захват Ираком Кувейта предоставил Вашингтону возможность облечь меры по обеспечению своих интересов в регионе в безупречную международно-правовую форму. Этим объясняется стремительное и активное вовлечение США в кризис и жесткая позиция при поисках выхода из него [3]. При этом нельзя забывать, что США не препятствовали нарастанию напряженности в ирако-кувейтских отношениях, что и привело к кризису. В литературе также распространена точка зрения, что накануне вторжения в Кувейт Саддам Хусейн получил от американских дипломатических представителей в регионе заверения, что США не будут вмешиваться в случае обострения отношений Ирака с Кувейтом [4].
Такая позиция отражает интерес Вашингтона вносить постоянный раскол в ряды арабских стран для облегчения своего положения в балансировании между ними и Израилем. В этом отношении и кризис вокруг Кувейта, и последующее поражение Ирака были крайне выгодны США. 
Во-первых, они не только получили возможность закрепить на международно-правовом уровне свои силовые акции, но расширили свое военное присутствие в регионе. Во-вторых, им удалось сплотить вокруг себя большинство арабских стран региона, нейтрализовав, по крайней мере на время, враждебность некоторых из них в отношении своей политики. В-третьих, события вокруг Кувейта отвлекли арабское сообщество от продолжающейся интифады (восстания) на оккупированных Израилем территориях. Из-за своей поддержки действий Ирака руководство ООП поставило себя в не лучшее положение. В результате США получили возможность действовать в направлении урегулирования арабо-израильского конфликта по своему усмотрению. Процесс переговоров, запущенный в Мадриде, развивался по американским рецептам. В-четвертых, сторонники жесткой линии в отношении Израиля в арабском лагере утратили главную опору в виде поддержки со стороны Советского Союза. Казалось, еще одно небольшое усилие и конфликт удастся ликвидировать, а главная мучительная дилемма американской политики найдет свое благополучное разрешение.
Итогом кризиса стало не только разрушение военной и гражданской инфраструктуры Ирака, но и укрепление позиций США в стратегически важном районе. В условиях ослабления СССР и успехов США в Вашингтоне заговорили о создании собственного «нового мирового порядка». Правда эти планы получили не лучшие отзывы. Так, по мнению журнала «Ньюсуик» «это вовсе не «новый» порядок, а все та же система, которую люди старшего поколения вспоминают с послевоенного времени. Это мир, в котором Соединенные Штаты лидируют, а союзники следуют за ними» [5].
Большую роль в осуществлении стратегии «нового мирового порядка» заняла силовая политика. На примере Ирака были опробованы новые методы нанесения ударов по суверенной стране. Причем под флагом ООН. Одновременно происходила переориентация одной из важнейшей составляющей стратегии США в регионе – оборона «жизненно важных интересов» от «советской угрозы». Теперь, согласно американским стратегам, угроза исходила от стран с «недемократическими режимами». Борьба с такими странами могла вестись недемократическими средствами [6]. В действиях США против Ирака, Ирана, Ливии отчетливо просматривается линия на углубление силовых, недемократических действий в регионе.
Администрация Клинтона сделала попытку вписать региональную политику в систему геоэкономических приоритетов, сосредоточившись на сохранении присутствия в так называемых «быстрорастущих новых рынках», среди которых Ближний Восток не упоминался [7]. Однако регион Ближнего Востока по прежнему имел для США «жизненно важное значение», связанное с выживанием и безопасностью нации. Об этом говорили критерии оценки угроз США, главными из них считались: (1) угроза выживанию США и их ключевым союзникам; (2) угроза основным экономическим интересам страны; (3) опасность в плане ядерной угрозы. При этом утверждалось, что «нигде в мире данные критерии в совокупности не могут быть обнаружены более отчетливо, чем на Ближнем Востоке» [8]. 
Получили подтверждение и основные методы региональной стратегии. Администрация Клинтона предложила концептуально новую идею относительно «интегрированной региональной политики». Суть ее состояла в том, что все компоненты национальной мощи США должны были подчиняться в регионе единой стратегической цели. Речь шла о сочетании военных и экономических инструментов давления на потенциальных региональных противников [9]. 
В практическом плане эта политика нашла воплощение в доктрине «двойного сдерживания», которая была обнародована в мае 1993 года. Суть этой стратегической доктрины определил специальный помощник президента по делам Ближнего Востока и Южной Азии Мартин Индик. Во-первых, он отметил, что США  сохраняли в региональной стратегии компонент «проецирования» силы, только теперь не с целью «глобального соперничества», а ради сохранения американских региональных интересов. Во-вторых, региональные проблемы стали рассматриваться в целостном виде. Центральным для концепции явилось представление о том, что «сдерживание угроз со стороны Ирака и Ирана на востоке повлияет на возможность содействия миру между Израилем и его арабскими соседями на западе» и наоборот» [10]. Таким образом, силовое сдерживание Ирака и Ирана было рассчитано не только на «нейтрализацию» этих государств, но и на оказание решающего воздействия на региональную ситуацию в целом. 
Однако режим «двойного сдерживания» сразу же имел в виду наличие немаловажных различий между Ираком и Ираном. По словам помощника госсекретаря по делам Ближнего Востока Эдварда Джереджани, США намеревались впредь «связывать возможность установления сотрудничества с Ираком и снятия с него бремени (экономического эмбарго) со сменой иракского руководства и появлением нового режима, который поддерживал бы нормы представительного правительства, которое отражало бы разнообразие народонаселения этой страны» [11]. Что касается Ирана, он пояснил, что проблема заключается «не в самом режиме этой страны, а в его поведении». США предлагали Тегерану на определенных условиях начать политический диалог. Иранские власти должны отказаться проводить программы создания оружия массового уничтожения; не участвовать в террористической деятельности; перестать поддерживать радикальные группировки, чья деятельность препятствует достижению ближневосточного урегулирования; уважать права человека; остановить подрывную деятельность против соседних с ними стран.
Помимо изоляции «недемократических» стран региона, «двойное сдерживание» помогало решить другие стратегические задачи в регионе. Во-первых, это контроль над поставками нефти. Наличие американских вооруженных сил в регионе должно было гарантировать бесперебойность доставки энергоносителей в США, Европу и Японию. Однако союзники Соединенных Штатов в большей мере были зависимы от этих поставок и ограничения импорта из Ирака и Ирана, это ущемляло, прежде всего, их интересы [12]. Во-вторых, изоляция Ирака и Ирана лишала их возможности влиять на арабо-израильский мирный процесс, который в 1990-е годы шел под американским контролем. Одной из генеральных линий администрации Клинтона было стремление отсечь от мирного процесса радикальные группы палестинцев, которые получали моральную и материальную поддержку «стран-изгоев». Однако не меньшую помощь палестинцы получали из других арабских стран, в том числе и Саудовской Аравии. Так что полностью перекрыть всякую помощь палестинцам извне, как этого желали в Израиле, Вашингтон не мог. В-третьих, сохранение напряженности в регионе Персидского залива в 1990-е годы вызвало увеличение закупок оружия. Наряду с нефтью, этот фактор стал играть большую роль в экономических интересах США в регионе. 
Так, 44% закупленного Саудовской Аравией оружия было американского производства, в Кувейте эта цифра равнялась 56%, Объединенных Арабских Эмиратах – 35%. В арсеналах Турции и Египта продукция из США занимала соответственно 64% и 67%. В Израиле этот показатель равнялся 91% [13].
В еще большей степени различие политики в отношении Израиля и арабских стран со стороны США демонстрировалось в оказании материальной и военной помощи странам региона.
Основными получателями на Ближнем Востоке традиционно с конца 1970-х годов были Израиль и Египет. При этом Израиль получал экономической помощи примерно на 1,28 млрд. долл. в год, военной – 1,80 млрд. Египет – соответственно 0,7 млрд. и 1,1 млрд. долл. [14]. 
Можно упомянуть и такой интересный факт, что издержки на содержание вооруженных сил США в регионе Вашингтон старался переложить на арабские страны. Так, финансовые затраты распределялись таким образом: примерно 30 % – на США, 70 % – на монархии Залива [15].
Балансирование политики США меду арабскими странами и Израилем породило такое явление, как двойные стандарты. Оно было не новым для 1990-х годов. Если раньше Вашингтон шел на тесные отношения со странами, режим которых не соответствовал демократическим нормам, ради победы в «холодной войне», то теперь администрация Клинтона провозглашала развитие демократии краеугольным камнем своей внешней политики [16].
Суть этой стратегии заключалась в содействии демократии, расширении рынков и сохранении позиций США в регионах, вызывающих наибольшую озабоченность с точки зрения безопасности и интересов США. В «Стратегии» подчеркивается: «Это не крестовый поход для установления демократии. Это прагматическая политика для поддержания свободы там, где она будет в наибольшей степени соответствовать интересам США» [17].
Очевидно, прагматизм действительно сыграл свою роль в осуществлении этой политики. Поддержка США демократии и защита прав человека на Ближнем Востоке не отличались особыми успехами. Большинство ближневосточных правительств остаются авторитарными. Несмотря на риторическую поддержку индивидуальных свобод, Соединенные Штаты на самом деле вообще не поддержали предварительные шаги к демократизации на Ближнем Востоке. Они уменьшили  или поддерживали на низком уровне свою экономическую, военную и дипломатическую поддержку тем арабским странам, которые осуществляли хотя бы минимальную политическую либерализацию. Одновременно, увеличивалась помощь авторитарным режимам – Саудовской Аравии, Кувейту, Египту, и Марокко. 
Реальная политика Вашингтона относительно защиты прав человека на Ближнем Востоке была минимальна. Помощь США Израилю увеличилась, несмотря на репрессии израильского правительства на оккупированных территориях. Росла помощь Марокко, несмотря на продолжавшийся террор  в занятой им Западной Сахаре и даже непосредственно в пределах Марокко. США приветствовали военный переворот 1992 года в Алжире, который аннулировал первые демократические выборы в этой стране. Вашингтон осуществлял нажим на Сирию, где авторитарное правительство проводило некоторые либеральные реформы, но одновременно поддерживало левые палестинские группы, базирующиеся в Дамаске, которые выступали против мирного процесса под руководством США. Администрация Клинтона также оказывала давление на палестинские власти с целью заставить их активнее участвовать в подавлении исламских и других групп оппозиции на территории Палестинской автономии. Складывалось впечатление, что для достижения целей Вашингтону в регионе демократия не нужна.
Как уже говорилось, Ближний Восток – это регион большого экспорта американского оружия, а он приносит огромную прибыль. Несмотря на обещания ограничить поставки оружия, американский военный экспорт в регион превысил 50 млрд. долл. начиная с войны в Заливе. Джо Сторк в своем исследовании утверждает, что гонка вооружений на Ближнем Востоке продолжается по трем причинам: 1) продажа оружия – важный компонент построения политических союзов; 2) есть стратегическая выгода в том, что США поставляет системы оружия на случай прямого американского военного вмешательства; 3) продажа оружия – средство поддержки военных отраслей промышленности, сталкивающихся со снижением спроса в Западной Европе. Эти доводы нашли подтверждение в ходе работы закрытого семинара в 1993 году, на котором присутствовали заместитель госсекретаря Ричард Мэрфи, несколько саудовских чиновников высокого ранга и вице-председатель правления «Morgan Guaranty» (банка, который организовывал финансирование Саудовской Аравии в ходе войны 1991 года). Там было признано, что объем закупленного оружия не имел ничего общего с объективными потребностями безопасности королевства [18].
Ограничение торговлей оружием в угоду защите прав человека в регионе привело бы к потере десятков миллиардов долларов ежегодно, что ущемило бы интересы американских изготовителей оружия, чьи группы поддержки являются одними из самых мощных в Вашингтоне. Это объясняет, почему США отказывались пойти на смягчение санкций в отношении Ирака и продолжали нагнетать напряженность в регионе, совершая против него военно-силовые действия.
За исключением Израиля, где существует система демократии, по крайней мере, для еврейских граждан, ни одного другого из союзников Америки в регионе нельзя назвать действительно демократическим государством. Однако демократических учреждений не требуется, чтобы воплощать американские стратегические цели. Большинство наблюдателей признают, что близкое стратегическое сотрудничество с Соединенными Штатами непопулярно в арабских странах. Такая политика, как правило, связана с большими финансовыми тратами на приобретение оружия, по большей части американского происхождения. Если бы лидеры этих стран зависели от воли большинства, они, вероятно, пошли бы на сокращение закупок оружия и стратегического сотрудничества с США. Так, по мнению британского специалиста Диллипо Хиро, Соединенные Штаты фактически не поддерживают демократию на Ближнем Востоке, потому что «намного более просто управлять несколькими правящими семьями и обеспечивать им большие заказы оружия, получая в обмен гарантию, что цены на нефть остаются низкими, чем получить широкое разнообразие лиц и политики, обязательного для демократической системы». Избранные правительства могли бы также использовать в политике популярный лозунг «опоры на свои силы и исламскую солидарность» [19].
Бесспорно, что демократия и универсальные права человека никогда не были характерны для арабо-исламского мира. Однако в США преобладают объяснения, основанные на культурных или религиозных особенностях региона, вместо того, чтобы учитывать другие факторы, которые, возможно, являются в большей степени наследием колониализма, высокого уровня милитаризации и неравномерного экономического развития. Все это частично связано с последствиями политики западноевропейских стран и США. Ирония американской политики заключалась в том, что продавая ближневосточным авторитарным режимам оружие, оказывая им военную и экономическую помощь, которую они направляли на подавление внутренней оппозиции, в том числе и демократической, Вашингтон заявлял, что недостаток демократии и прав человека в регионе происходит от нежелания людей их обрести. В действительности же вся эта военная и экономическая помощь имела целью сохранить эти авторитарные режимы, поддерживая их репрессивную политику.
Комплекс целей в региональной стратегии США на Ближнем Востоке не претерпел изменений в 1990-е годы. Усилилась лишь военно-силовая составляющая стратегии. Несмотря на все нововведения администрации Клинтона, ближневосточная стратегия осуществлялась привычным курсом. США стремились закрепить свои интересы в регионе – экономические и военные, поставить под контроль политические процессы. Сохранил свою значимость Израиль – администрация Клинтона, даже больше чем ее предшественники, видела израильскую безопасность и палестинские права как взаимоисключающие вещи. Нефть и торговля оружием составили экономические интересы Вашингтона в регионе. Борьба с терроризмом и «государствами-изгоями» пришла на смену противоборству с СССР и его сателлитами.
В этих условиях балансирование политики США между Израилем и арабскими странами не ушло в прошлое, как надеялись американские политики, а сохранилось и обросло новыми проблемами. Новым элементом по сравнению с периодом «холодной войны» стало стремление Вашингтона решить все вопросы силой. 
Американские лидеры считали и считают, что глобальная безопасность и либеральный порядок, а также и «развитое сообщество», не смогут существовать, если Соединенные Штаты не будут использовать свою силу в современном опасном мире. Политолог Роберт Кейган по этому поводу высказался, что США сами создали этот «развитый» (или «постисторический) мир, где нет войн, но США не могут в него войти, так как охраняют этот мир. «Всей своей мощью они глубоко увязли в истории. Они по-прежнему вынуждены иметь дело с Саддамами и аятоллами, Ким Чен Ирами и Цзян Цземинами, тогда как сливки достаются другим» [20].
Противоречия, которые возникают при осуществлении ближневосточной внешнеполитической стратегии США, – это проявление более масштабного процесса. В этом видны различия глобальных и региональных целей внешней политики США. По сути, это кризис стратегии односторонности Соединенных Штатов, основанной на единоличных силовых акциях. 
Литература
1. Zunes St. Hazardous Hegemony: the United States in the Middle East // Current History, January 1997, vol. 96. – №606.
2. American Foreign Policy. Basic Documents. Wash. D.C., 1981.
3. Родригес А.М. Кувейт, Ирак и мировое сообщество в конце ХХ в.: ретроспектива и последствия «кризиса в Заливе» 1990 – 1991 годов. – М., 2005.
4. Алькалла А.А. Сверхдержавы и Ирак (эволюция политики США и СССР в отношении Ирака в 1958 – 1991 гг.). – М., 1994.
5. Newsweek, 1999. – № 27.
6. A National Security Strategy for the New Century. The White House. Washington, D.C.: GPO, 1997 (May).
7. Stremlau J. Clinton’s Dollar Diplomacy // Foreign Policy. Winter 1994/95. – № 97.
8. Department of Defense, Office of International Security Affairs. United States Security Strategy for the Middle East. Washington, DC, May 1995.
9. A National Security Strategy of Engagement and Enlargement. Washington, D.C., 1994. July.
10. The Soref Symposium Challenges to US Interests in the Middle East. Obstacles and Opportunities. Wash., 1993.
11. Department of State Bulletin. 28.07.1993.
12. U.S. Oil Policy in the Middle East. Written by Mamoun Fandy of the Center for Contemporary Arab Studies at Georgetown University. Volume 2, Number 4, January 1997.
13. U.S. Arms Control and Disarmament Agency, World Military Expenditures and Arms Transfers 1997. Washington, DC: U.S. Arms Control and Disarmament Agency, February 1, 1999.
14. US AID Congressional Presentation, Fiscal Year 1999.
15. Ibid.
16. National Security Strategy of Engagement and Enlargement. Wash., 1994.
17. Ibid. P. 25.
18. Continuing Storm: The U.S. Role in the Middle East. By Stephen Zunes. http://www.fpif.org/indices/regions/mideast.
19. Ibid.
20. Кейган Р. О рае и силе. – М., 2004.