Военный потенциал и проблемы национальной безопасности России в условиях системных реформ (1992-2000 гг.)
Е.В. Штурба, кандидат исторических наук, доцент Кубанского государственного университета

О
бращаясь к противоречивым событиям периода радикальных реформ 1990-х годов, следует признать, что в связи с распадом СССР и утратой прежнего военного могущества державы проблемы национальной безопасности приобрели для России особенно важное значение. 
Эволюция внешнеполитического курса России показывает, что возобладавшее в первой половине 90-х годов мнение о необходимости политического альянса и даже идеологического руководства российскими реформами со стороны Запада оказалось несостоятельным. Настроившись на партнерские и даже союзнические отношения с государствами Запада и в первую очередь с США, российская дипломатия утратила идею защиты российских национальных интересов, стала рассматривать другие направления внешней политики как направления неприоритетного и второстепенного значения, что имело неблагоприятные последствия для международного статуса страны. Утратив прежнее военно-политическое влияние в мире, Россия не сумела достойно войти в новое международное пространство. Напротив, произошло ослабление позиций страны. По сути, она оказалась вне магистрального направления развития.
При любом сценарии международного развития в 1990-е гг. гарантом безопасности Российского государства являлась эффективность его Вооруженных Сил. Именно перед ними стояла задача в мирное время обеспечить надежную защиту страны от воздушного нападения и отразить агрессию в локальных войнах. Именно на Вооруженные Силы возлагалась задача «нанесения заданного ущерба любому государству-агрессору или коалиции государств в любых условиях военно-политической обстановки» [1]. Иначе говоря, вооруженные Силы России должны были решать основной объем задач по обеспечению военной безопасности Российской Федерации как в условиях мирного времени, так и в условиях ведения войны [2].
Вместе с тем анализ динамики и результатов военного строительства за 1992–2000 годы (годы непрерывного реформирования), оценка качественно-количественных характеристик российской армии позволяет сделать вывод о том, что Вооруженные Силы России пришли в критическое состояние. По основным показателям боеспособности (размеры и структура военных расходов, численность войск, состояние вооружений и военной техники) они значительно уступали военным ведомствам ведущих стран мира. 
В области военных расходов Россия осуществила, по данным ежегодника «СИПРИ», самое значительное сокращение объемов оборонного финансирования среди всех развитых стран: в 1993 году военный бюджет оставлял 30,5 млрд. долларов, в 1997 году – 17,4 млрд. долларов, в году – 11,1 млрд. долларов, в 2000 году – 4,7 млрд. долларов США. Доля военных расходов в государственном бюджете России неуклонно снижалась: с 5,56% в 1992 году до 2,63% от ВВП в 2000 году. Для сравнения: в 1998 году доля военных ассигнований от ВВП ведущих стран мира составляла: в США – 3,2% (266 млрд. долларов), во Франции – 2,8% (40 млрд. долларов), в Великобритании – 2,8% (37 млрд. долларов), в Китае – 5,3% (37 млрд. долларов), в Японии – 1% (37 млрд. долларов), в Турции – 4,4% (8,2 млрд. долларов), в Иране – 6,5% (5,6 млрд. долларов США) [3]. 
Низкий уровень финансирования ВС РФ отразился на уровне технического оснащения Российской армии. К концу 1990–х гг. доля современных образцов вооружения и военной техники в Вооруженных Силах не составляла и 30%. Около трети основных образцов вооружения и военной техники (боевых самолетов – менее половины, ударных вертолетов – 80%, танков – 50%) по своему техническому состоянию не были готовы к боевому применению. Более 40% основных образцов вооружения требовали среднего и капитального ремонта. Сохранение такого низкого уровня финансирования привело к тому, что уже к концу 2000 году основу боевого парка вооружений составляли устаревшие образцы.
Кризис постсоветской России и ее военной организации в первую очередь отразился на численном составе Вооруженных Сил. Начиная с 1992 года, Россия быстрыми темпами сокращала армию и флот. Доставшиеся в наследство от СССР вооруженные Силы в 3,2 млн. человек уже в 1996 году составили 1,7 млн. человек, а в 1999 году – 1,2 млн. человек. 
Таким образом, в военной сфере Россия безнадежно отставала не только от ведущих стран мира, но и от развивающихся стран. Не удивительно, что реальные возможности Вооруженных Сил страны в решении всего спектра задач по обеспечению военной безопасности страны прямо ставились экспертами под сомнение. 
Как следствие, с одной стороны, для России объективно возрастали роль и значение ядерного потенциала, а с другой – объединения усилий стран СНГ в защите общей национальной безопасности.
Так, еще в период формирования СНГ последний министр обороны СССР Е. Шапошников предложил концепцию трансформации советских ВС в Объединенные вооруженные силы (ОВС) СНГ. Однако «План Шапошникова» не нашел поддержки у руководства ряда независимых государств и не был реализован. Вместо этого сохранение единого контроля за военным пространством бывшего СССР предполагалось обеспечить на основе концепции сил общего назначения (СОН), одобренной в феврале 1992 года восемью государствами СНГ и не исключавшей перехода части общего военного наследия под юрисдикцию отдельных государств в более сжатые сроки [4].
Однако начавшееся формирование национальных вооруженных сил уже к весне 1992 года подорвало концепцию СОН. К этому времени изменились и функции Главкомата ОВС – теперь он руководил фактическим разделом Советской Армии, который в основном завершился к 1993 году. Окончательный распад единой военной системы бывшего СССР сопровождался кризисом военного сотрудничества стран СНГ. 
С 1994 года многостороннее военное сотрудничество стран СНГ реализовывалось главным образом в рамках Договора о коллективной безопасности, подписанного в Ташкенте 15 мая 1992 г. и вступившего в силу 20 апреля 1994 г., сроком на пять лет. Договор предусматривал не столько создание системы коллективной безопасности, сколько формирование оборонительного союза с целью сдерживания и отражения внешней угрозы [5]. Угрозы национальной безопасности России и странам СНГ на фоне ослабления военно-политического могущества союза привели к созданию Совета коллективной безопасности (СКБ), который собрался на первое заседание в декабре 1993 года. Тогда же был назначен его генеральный секретарь. Секретариат СКБ приступил к работе в октябре 1996 года. В феврале и мае 1995 года были приняты Основные направления углубления военного сотрудничества государств – участников ташкентского Договора и План реализации Концепции коллективной безопасности и основных направлений углубления военного сотрудничества. Однако этот план так и не был выполнен в полном объеме.
Между тем в 1990-е гг. значительно усилились не только внешние, но и внутренние угрозы военной безопасности, одной из которых являлась деятельность международных террористических организаций и групп. В соседних с Россией регионах проходило создание оснащенных современным оружием и новейшими средствами связи организованных группировок с участием граждан нескольких государств, щедро финансируемых лидерами международного терроризма. Анализ ситуации после завершения первой активной фазы широкомасштабной контртеррористической операции в Чечне в 1994-1996 гг. показал, что реальная опасность данной группы военных угроз к концу 1990-х гг. сохранится, а возможно, и еще более усилится, что было подтверждено последующей практикой. 
Борьба с новыми угрозами во второй половине 1990-х гг. приняла затяжной характер, вновь со всей остротой поставив вопрос о необходимости укрепления обороноспособности страны. В данном контексте особенно заметным оказались подрыв кадрового состава Вооруженных Сил, фактический развал системы военных училищ, в массе которых закрытыми (или заметно ослабленными) оказались училища, осуществлявшие подготовку специалистов по технически сложным специальностям. В частности, это относится к летным училищам (Ейское, Армавирское и др.).
Литература
1. Вооруженные силы зарубежных стран. Справочник. // Зарубежное военное обозрение. 1998. № 1. 
2. Гвоздиков С.В. Обеспечение военной безопасности России в военно-политической и международной системах СНГ. Дисс. … канд. полит. наук. Н.-Новгород, 2000. 
3. Ежегодники СИПРИ 1998-2001 гг.; Уткин А.И. Мировой порядок ХХI века. М., 2001. 
4. Загорский А. Военное сотрудничество стран СНГ // Экспорт обычных вооружений. 1997. № 8-9.
5. Текущий архив Министерства иностранных дел РФ.

Исторический опыт реформирования военно-промышленного комплекса России 
в условиях переходной экономики (1991-1999 гг.)
Ю.А. Долгин, преподаватель Московского государственного университета культуры и искусств

В
ажнейшим условием эффективного обеспечения безопасности всякого государства является его военно-промышленный комплекс (ВПК). Современный ВПК России создавался на протяжении многих десятилетий, поглощая колоссальные материальные и людские ресурсы. В итоге, в наследство от СССР Российской Федерации досталась, по сути, милитаризованная экономика. До 20-25% ВНП СССР использовалось в военных целях. Для сравнения – в США в 70-х – 80-х годах этот показатель составлял 5–6,3%, а в ведущих западноевропейских странах НАТО – от 2,1% до 5,2%. Согласно достаточно взвешенным оценкам экспертов, около 74% всех предприятий России так или иначе были связаны с военно-промышленным комплексом [1].
Особой гордостью СССР являлись крупные промышленные предприятия. Нормой было существование предприятий-гигантов, средняя численность работающих на которых порой составляла десятки тысяч человек. Как правило, они являлись монополистами и обеспечивались приоритетным финансированием, материально-техническим снабжением. На долю некоторых из них приходилось до 75% производства отдельных видов товаров. Заметим, что при этом они оставались лишь исполнителями. В отличие от крупных западных кампаний они не имели отделов стратегического планирования и управления, маркетинга, рекламы. В то же время здесь имелась громоздкая управленческая структура, действовали многочисленные вспомогательные подразделения. Нужно признать, что такая модель не обладала необходимой гибкостью, что мешало ее модернизации. Вполне очевидным это стало уже на рубеже 1980-1990-х годов, когда перевод предприятий на полное самофинансирование создал практически неуправляемую экономику. 
Последующий переход к рыночным реформам, породившей неконтролируемую инфляцию, либерализация цен ввергли страну в глубокий финансовый кризис. Рост цен в промышленности не был равномерным. Наиболее уязвимыми оказались отрасли ВПК, сконцентрировавшие наилучшие ресурсы и технологии. В свою очередь, проводимая с осени 1992 г. приватизация значительно ухудшила экономические и финансовые результаты деятельности крупных промышленных предприятий ВПК за счет разрыва хозяйственных связей. 
Поскольку единственным заказчиком продукции военного назначения и единственным источником поступления финансовых и материальных ресурсов для оборонных предприятий выступало государство, катастрофические последствия для ВПК имело неуклонное снижение доли военных расходов в государственном бюджете России. Всего за период 1992–2000 годов они сократились с 5,56% до 2,63% валового внутреннего продукта [2]. Ситуация еще более ухудшалась хроническим невыполнением запланированных бюджетных расходов на оборону. В итоге, необходимая потребность армии в вооружении восполнялась лишь по наиболее приоритетным направлениям и в самых скромных объемах.
Пытаясь преодолеть бюджетный дефицит и быстро оздоровить экономику, правительство Е. Гайдара пошло на радикальное сокращение военного производства. Всего за один лишь 1992 год военное производство России сократилось на 42%, что составило почти половину всего сокращения за период 1992-1997 гг. [3]. Это нанесло непоправимый урон обороноспособности страны. Особенно пострадали в данной ситуации перспективные научные исследования. Если в последние годы существования СССР общие расходы на НИОКР составляли 4,7% от ВВП, то, начиная с 1992 года, только 0,3 %. В связи с тем что ВВП в России значительно снизился, реальные расходы на НИОКР по оценкам экспертов уменьшились в 40 раз [4]. Отметим также, что, сокращая военное производство, правительство РФ с неизбежностью запустило в действие цепную реакцию, которая существенно сократила агрегированный спрос в экономике на большинство видов продукции тяжелой индустрии. Итогом указанных действий стал тотальный промышленный кризис.
Особо необходимо указать на начатый Указом Президента Российской Федерации №1392 от 16.11.92 [5] процесс неконтролируемой приватизации. Заметим, что при этом практически совершенно не была учтена специфика оборонной промышленности. Лишь после выхода Указа Президента России 1993 г. «Об особенностях приватизации и дополнительных мерах государственного регулирования деятельности предприятий оборонных отраслей промышленности» был введен особый порядок приватизации оборонных предприятий. Тем не менее, результатом массовой приватизации стало то, что в 1990-е годы более половины (до 70%) всех военных предприятий были приватизированы и выведены из-под непосредственного государственного контроля. Начавшаяся полоса бесконечных переделов, захватов имущества привела к катастрофическим последствиям.
В частности, были разрушены исторически сложившиеся научно-производственные связи, технологические цепочки между заводами и конструкторскими бюро. Например, острый конфликт собственников конструкторских бюро и владельцев серийных производств возник в военном авиастроении, где конструкторские бюро ведущих корпораций Сухого, Миля, Туполева были приватизированы отдельно от связанных с ними заводов. При этом, если первые стремились создавать новые виды вооружений, но не имели на это средств, то вторые хотели тиражировать и экспортировать технику, разработанную еще в советское время, не вкладывая средств в перспективные проекты. В итоге пострадали обе стороны. С одной стороны, происходил постепенный упадок производства, старение техники, утрата кадрового потенциала, а с другой – отток научных кадров (в т.ч. за рубеж), продажа секретных технологий, в ряде случаев,расцененная как прямой шпионаж.
Особенно негативным моментом процесса приватизации стало поглощение важнейших производств зарубежными корпорациями. Так, к примеру, в 1992-1993 гг. 42% акций Московского вертолетного завода имени Миля (МВЗ) купили американские компании Oppenheimer Corp. и Sikorsky (прямой конкурент «Миля» на мировом рынке вертолетов). При этом государству досталось лишь чуть более 31% акций. В итоге завод утратил возможность разрабатывать боевые вертолеты.
В целом, политика ограничения государственной поддержки ВПК сохранилась в течение всех 90-х годов. Число предприятий, выполняющих оборонный заказ, все время уменьшалось. В 1999 г. число таких предприятий сократилось до 1000, а в 2000 г. достигло критически низкой точки (670) [6]. При этом, несмотря на протесты промышленников и обращения Государственной Думы к Президенту Б.Ельцину, Указ от 2 апреля 1997 года упразднил и само Министерство оборонной промышленности РФ. Страна лишилась федерального органа, отвечающего за проведение единой военно-технической политики, координацию разработки и производства вооружений. 
Крайне опасной тенденцией, характеризующей развитие крупнейших предприятий ВПК, явилось разбазаривание кадрового состава их работников. Тяжелое положение предприятий привело к серьезному снижению уровня материального положения работающих. Средняя оплата труда персонала на предприятиях оборонной промышленности упала значительно ниже, чем в других отраслях экономики РФ. Для снижения социальной напряженности в оборонном комплексе было принято Постановление Правительства «Об утверждении Порядка предоставления средств, выделяемых из федерального бюджета на социальную поддержку работников организаций оборонного комплекса, и в связи с реструктуризацией и конверсией оборонной промышленности на 1998-2000 годы». Однако оно не изменило общей ситуации в отрасли.
В целом, к концу 1990-х годов стало ясно, что этап форсированного внедрения рыночных отношений для крупной оборонной промышленности обернулся катастрофой. В итоге, военно-экономические возможности России были подорваны.
Литература
1. Рынок аналитики. // http://www.nns.ru/ analit/bez/evstrl .html 
2. Уткин А.И. Мировой порядок ХХI века. М., 2001. 
3. Меньшиков С. Сценарии развития ВПК // Вопросы экономики. 1999. №7.
4. Регион: Политика. Экономика. Социология. 2000. №1–2.
5. Указ Президента Российской Федерации от 16.11.92. № 1392 «О мерах по реализации промышленной политики при приватизации промышленных предприятий».
6. Рассадин В. Состояние военно-промышленного комплекса России // Вопросы экономики. 1999. №7.

Отношение горских народов Северного Кавказа к власти в годы гражданской войны (1917-1920 гг.)
С.А. Щербинин, кандидат исторических наук, доцент кафедры всеобщей истории 
Славянского-на-Кубани государственного педагогического института

П
ри воспитании молодого поколения в современных условиях обострения отношений власти с некоторыми представителями горских народов крайне важно учитывать исторический опыт взаимоотношений населения и власти на Северном Кавказе в различные исторические эпохи.
Различные этнические сообщества, проживавшие на Северном Кавказе, воспринимали русскую революцию как начало всеобщей, мировой революции в Германии, Франции, Англии и других странах и видели в ней некое изменение мирового порядка. Они считали несомненным то, что всемирный революционный пожар затронет и их жизнь. Ведь в их представлении он должен был принести свободу и благосостояние народам всего мира, в том числе и горским народам. Вождей всемирной революции они считали своими вождями, практически, по кавказским традициям, своими соплеменниками, достойными того, чтобы вести их народ к светлому будущему. 
Газета «Известия» № 274 за 1918 г. сообщала об избрании В.И. Ленина и К.Либкнехта почетными председателями осетинской организации «Кермен». В телеграмме из Осетии, в частности, отмечалось: «В момент великой мировой борьбы за власть труда над капиталом Первая конференция осетинской организации «Кермен» Российской Коммунистической партии, избрав Вас, товарищ Ленин, и товарища Либкнехта, почетными председателями, приветствует Великих Вождей Социалистической революции. Трудящаяся Осетия уверена, что она коленом в грудь и рукой в горло схватит окончательно свою буржуазию и кулаков: клянемся умереть за власть рабочих и крестьян... Да здравствует Социалистическая Россия! Да здравствует мировая Социалистическая революция и братство трудовых народов, больших и малых! Да здравствует власть рабочих, крестьян и городской бедноты!» [1]. В войне против «всемирных эксплуататоров» этнические и конфессиональные различия не имели большого значения. На первый план выступал фактор классового единства, который позволял создать общую основу для борьбы и в данном случае играл этно-консолидирующую роль. Так, в резолюции 3-й сессии трудовых народов Терека сообщалось: «В этот час грозной опасности и тяжелых испытаний съезд всех народов: чеченцев, ингушей, осетин, кабардинцев, балкарцев, казаков и иногородних, политических партий и общественных деятелей единогласно заявляет, что свободные сыны Терской земли будут бороться до последнего человека и скорее примут славную смерть борцов за свободу, чем рабство и насилие...» [2]. 
Перемены, произошедшие с началом гражданской войны, затронули и, казалось бы, самые консервативные слои горского общества. Даже мусульманское духовенство приняло в них деятельное участие. В определенный исторический момент коммунистические идеи новой власти совпали с идеями ислама, также имевшими общинную, коллективистскую основу. В телеграмме наркому Троцкому за подписью председателя штаба военно-революционной обороны Авербаха, направленной 31 июня 1918 г., сообщается тот факт, что «…в Дагестанской области, у границ Сулаги, организаторами Красной Армии стали 12 мулл. Ее подразделение в количестве 600 всадников успешно сражалось за установление Советской Власти на Северном Кавказе» [3]. Национальные формирования на Северном Кавказе зачастую были наиболее преданны советской власти, и именно на них она могла опереться в проведении своей политики в регионе. Причем бойцы этих воинских частей отличались особой надежностью и стойкостью. На фоне в целом лояльного отношения к новой власти различных этнических групп и этносов Северного Кавказа только несколько из них выпадало из общей картины. В отношении их существовали особые исторические условия, которые в полной мере сказывались на их взаимоотношениях с новым политическим режимом. Так, например, в отношении народов Чечни и Дагестана они (противоречия политической жизни – прим. автора) «...выражались в глубоком всепроницающем влиянии на население региона самых крайних форм ислама и резких национальных противоречиях» [4]. 
По мере развития гражданского вооруженного конфликта и смены политического режима в регионе национальные противоречия на Северном Кавказе резко усилились. Борьба между красными и белыми способствовала поляризации внутри автохтонных сообществ, их размежеванию по политическим и социальным признакам. Многочисленные противоречия вышли наружу и были до предела обострены гражданской войной, полыхающей в регионе. Так, А.И. Деникин отмечал: «Разъединение у нас идет и на почве... областного и национального сепаратизма... Я ехал по Владикавказской дороге... по Ставропольской губернии, Осетии, Ингушетии, потом опять по Тереку... вот она картина... лоскутной жизни» [5]. Тем не менее, различные региональные этнические группы пытались найти выход из сложившихся кризисных обстоятельств на путях консолидации и межэтнического диалога. «Договор о дружбе и сотрудничестве между Кубанью и Республикой союза горцев Кавказа», заключенный в 1919 г., содержал, в числе прочих, следующие положения: «1. Правительство Кубани и правительство Горских Народов Кавказа, настоящим и торжественным актом взаимно признает государственный суверенитет и полную политическую независимость Кубани и Союза Горских Народов Кавказа. 2. Установление территориальных границ между Кубанью и Республикой Союза Горских Народов Кавказа имеет быть предметом особых последующих дружественных соглашений между договаривающимися сторонами. 3. Договаривающиеся стороны обязуются: не предпринимать ни самостоятельно, ни в форме соучастия с кем бы то ни было никаких мер, клонящихся к уничтожению или умалению суверенного права Кубани и Республики Союза Горцев Кавказа» [6]. Таких попыток заключения межэтнических соглашений в годы гражданской войны было предпринято немало. Одной из них стал «Договор между казачьим и горским населением», заключенный 10 декабря 1918 г.: «1. Казаки и крестьяне Терского края, признавая общность интересов экономических, политических... с Горскими народами Кавказа, входят в качестве равноправного члена в союз этих народов и на основе пропорциональности участвуют в органах народного представительства и управления Республик Союза. 2. Принимая во внимание, что большая часть территории этого союза захвачена большевиками, а население, доведенное до крайнего разорения, стонет под игом большевистского произвола, насилия и анархии, договаривающиеся стороны немедленно объединяются и мобилизуют имеющиеся в их распоряжении живые военные силы с целью борьбы против большевиков и водворения порядка и спокойствия на территории союза, причем все технические средства поступают в распоряжение... Правительства союза» [7]. Тем не менее, отношения между различными этносами в период гражданской войны чаще всего были напряжены до предела. В условиях гражданского противостояния и борьбы всех против всех отдельные этнические сообщества занимали нередко полярно противоположенные позиции, выступая на стороне различных существующих в регионе режимов. Так, Военно-революционный комитет с. Гулькевичи 10 января 1918 г. отправил письмо в г. Армавир следующего содержания: «В силу того, что Красная гвардия Военно-революционного Комитета находится в г. Армавире, покорнейше просим оказать реальное содействие окрестным станицам и селам, находящимся под угрозой черкесов, и выслать воинскую часть с пулеметами» [8]. 
Окончательно утвердившись в регионе, режим Деникина практически сразу же встретил жесткое сопротивление со стороны автохтонных этносов. Данное обстоятельство обуславливалось самим содержанием идеологии белой власти, важное место в которой занимали идеи русской национальной исключительности и воссоздания Единой и Неделимой России, где нерусским этносам отводилась подчиненная и второстепенная роль. Естественно, что национализм и даже отчасти шовинизм режима Деникина встречал активное неприятие со стороны горцев. 
Наиболее сильным оно было в среде «проблемных» северокавказских этносов, проблем с которыми хватало и большевикам, управлявшим регионом ранее. С их падением и установлением власти белых противостояние этих этносов и власти только усилилось. С непокорными горскими народами режиму Деникина удавалось справиться только силой. Об этом свидетельствует речь Деникина на совещании с выборными представителями чеченского народа: «Придя на Кавказ и освободив его от большевизма, мы думали, что встретили здесь друзей, но вместо этого со стороны Чеченского народа мы встретили войну. Вы понимаете, что нужно идти на север освобождать Россию, и мы не можем допустить, чтобы здесь, в тылу, оставался бы вооруженный народ, враждебный нам... Вам будет обеспечено ваше внутреннее самоуправление – что же вам нужно. Можете ли вы порвать с Единой Россией и жить самостоятельной жизнью? Если все малые народы Кавказа будут жить собственной жизнью и не считаться со своими соседями, кроме резни ничего не выйдет. Я последний раз задаю вам вопрос – мир или война?» [9]. 
В Чечне и Дагестане против белой армии была развязана настоящая этническая война, которая по своей ожесточенности не уступала противостоянию в регионе белых и красных. Причем горские этнические сообщества чаще всего выступали в союзе с последними. Так, в донесении командования белых армий в Чечне и Дагестане говорилось: «По овладению нашими частями Прохладненским железнодорожным узлом и с началом дальнейшего наступления Кавказской Добровольческой армии на Владикавказ и в Грозненском направлении, Кубанская и Терская части встретили упорное сопротивление со стороны ингушей, примкнувших к остаткам разбитой большевистской армии». В ответ на это белая власть обрушила на горцев все имеющиеся в наличии в этой части Северного Кавказа военные силы, применяя практику повсеместных репрессий и силового давления. В телеграмме, направленной генералом Ляховым генералу Драгомирову от 14 февраля 1918 г., предлагалось: «Со своей стороны, полагал бы, пользуясь присутствием корпуса ген. Покровского, приказать дагестанцем немедленно уйти из пределов Чечни и действовать против чеченцев силой оружия – это одно только может заставить их принять другой тон и подчинится так, как были подчинены ингуши» [10]. 
Отчасти такие методы давали определенные результаты, но далеко не во всех случаях, кое-где их было определенно недостаточно. В политической сводке Добровольческой армии от 22 марта 1919 г. сообщалось: «Чеченцы плоскостные были миролюбивы к нам, этому, кроме других причин, способствовало наше непосредственное соседство, а потому и непосредственная угроза их жилищам... нагорная Чечня, вне сферы впечатления Добровольческой армии, настроена к нам враждебно» [11]. Жители горной части Чечни отличались особым фанатизмом и стойкостью в противостоянии деникинской власти. Они не хотели воевать за эту власть по принуждению и умирать за нее на полях центральной России, поскольку считали, что ее идеи не соответствуют интересам чеченского этноса. «В апреле (1919 г. – прим. автора) военно-полевой суд белых в городе Кизляре вынес смертельный приговор двум сотням чеченцев, отказавшимся драться с красными. Из двух сотен 40 человек были приговорены к повешению, все остальные к каторге на разные сроки, смертников отделили и посадили отдельно. В одну из ночей при огромном карауле белые решили привести приговор в исполнение. Во время чтения приговора смертники кинулись на караул. Началась драка. 18 человек чечен (кажется 18, точно не помню), овладев оружием, отступили с боем вовнутрь тюрьмы. Всю ночь шел бой белых с чеченцами-смертниками. Только к вечеру на второй день последним патроном застрелился последний из чечен-героев» [12]. 
В этих условиях руководство белых было вынуждено учитывать психологию горцев, особенности их менталитета и образа жизни. 
Наряду с этим были случаи, когда некоторые этнические группы вполне сознательно изначально вступили на путь борьбы с большевизмом и оставались на этом пути до самого конца. На первом же заседании Законодательной Рады Кубанского края была оглашена телеграмма от представителя калмыцкого народа, Б.Уланова, следующего содержания: «От имени Донских калмыков – казаков..., вступивших в пределы Кубани, приветствую в лице Вас Законодательную Раду... Мы пришли к Вам как к братьям, славным соратникам в борьбе с подлым врагом казачества и России, и надеемся встретить полное сочувствие и отзывчивость» [13]. Даже в среде тех народов, которые в целом сочувствовали большевикам, некоторая часть этноса все же поддерживала представителей враждебных горцам сил. В этом случае на первое место выходили чаще всего не политические мотивы, а традиционные ценностные установки горцев, предполагающие оказание приюта и убежища всем тем, кто его ищет, и в этом случае даже суровая реальность гражданской войны отступала на задний план, оставляя место традиционным родовым обычаям и законам. «Много офицеров из кабардинской интеллигенции спасли ингуши от большевиков, хотя им и пришлось много бороться с народными комиссарами» [14]. 
Таким образом, можно сделать вывод, что большей частью горцы Северного Кавказа исходили из реальностей сложившейся общественно-политической ситуации и пристально следили за ходом военно-политического противостояния в стране, борьбой двух огромных армий между собой. Исходя из ее итогов, они и собирались выстраивать свою линию поведения по отношению к существующей в регионе власти. 
Литература
1.	Газета «Известия». № 274 . 1918..
2.	Южный фронт (май 1918 – март 1919 г.)// Сб. докум. Ростов-н/Д.: Ростов. кн. изд., 1962. 
3.	ГАРО. Ф. Р-2599. Оп.1. Д.26. Л.32.
4.	Магомедов М.А. О некоторых особенностях Октябрьской революции и Гражданской войны на Северном Кавказе // Отечественная история. №6. –1997. 
5.	ГАРФ. Ф.446. Оп.2. Д.4. Л.6.
6.	ГАКК. Ф. р-1542. Оп.1. Д.107.Л.9.
7.	ГАРФ. Ф.446. Оп.2. Д.31. Л.5.
8.	АКМ. Ф.6. Д.2.
9.	ГАРФ. Ф.446. Оп.2. Д.4. Л.7.
10.	ГАРФ. Ф.446. Оп.1. Д.29. Л.10.
11.	ГАРФ. Ф.446.. Оп.2. Д.31. Л.21.
12.	ГАРФ. Ф.446. Оп.1. Д.4. Л.80. 
13.	ГАКК Ф.р-411. Оп. 2 л. 65, 235л.
14.	ГАКК. Ф.1542. Оп.1. Д.14. Л.4.

Вопросы развития образования и культуры в национальной политике большевиков 
на Северном Кавказе: исторический опыт 1920 г.
Н.Ф. Воронкова, преподаватель Славянского-на-Кубани государственного 
педагогического института 

И
звестно, что национальные движения явились важным союзником большевиков в гражданской войне. В данной связи проблемы национальных меньшинств причислялись ими к разряду приоритетных. При этом, помимо вопросов национально-государственного самоопределения, значительное место в их политике занимали вопросы культурного строительства. В частности, об этом свидетельствовали уже первые шаги, предпринятые большевиками в течение 1920 года на Северном Кавказе, где в самые короткие сроки ревкомы возобновили работы по строительству школьных зданий, подготовке учителей, ликвидации неграмотности, медицинскому обслуживанию и т.д. 
Нужно отметить, что работа в указанной сфере встречала большие трудности. В частности, серьезным препятствием на пути возрождения горских народов являлась почти полная неграмотность населения – результат господства феодально-патриархальных отношений и колониальной политики царизма. К примеру, в 1920 году грамотность населения в Ингушетии составляла лишь 3%, в Кабарде и Балкарии – 5,6%, в Чечне – 0,84% [1]. В связи с этим уже 25 мая 1920 года отдел народного образования Северо-Кавказского ревкома наметил первоочередные задачи народного образования в крае: учет аппаратов и просветительных учреждений, планомерное инструктирование на местах, открытие педагогических курсов, подготовка к проведению совещаний по просветительной работе. Для реализации своих решений ревком направил в области своих инструкторов [2]. 
Активная работа разворачивалась и на местах. В частности, для повседневного руководства делом организации народного образования и культурно-просветительской работы при Терском областном ревкоме уже в апреле 1920 г. был учрежден отдел народного образования. Делом народного образования в национальных округах ведал подотдел нацменьшинств Терского облоно, теоретическое и практическое руководство осуществлял Северо-Кавказский крайоно, а в центре при Наркомпросе РСФСР, при отделе просвещения нацменьшинств – подотдел горцев Кавказа [3]. На местах были созданы волостные и станичные отделы народного образования.
Нужно признать, что указанные структуры развернули бурную деятельность. В частности, были предприняты усилия по собиранию кадров преподавателей. К примеру, приказом Терского облревкома от 17 мая 1920 года было объявлено, что получившие образование в высших начальных училищах, в средних и высших учебных заведениях обязаны научить грамоте (чтению, письму, нумерации и четырем действиям арифметики) в течение трех месяцев со дня издания хотя бы одного неграмотного или малограмотного [4]. В мае 1920 года во Владикавказе открылись Первая Владикавказская политическая школа и Политехнический техникум. В августе 1920 года был создан Терский институт народного образования. В том же году был открыт Северо-Кавказский институт краеведения, что явилось знаменательным событием в жизни всех трудящихся края.
В целом отметим, что анклавы и диаспоры уже в ходе гражданской войны оказались несравненно более активными и в собственно культурной сфере. Так, из инструкции Калмыцкой комиссии по ликвидации неграмотности уже после провозглашения автономии калмыков в 1920 г. следовало, что «все зарегистрированное население особым учетом неграмотное и малограмотное обоего пола Автообласти от 14 до 50 лет призывается к отбыванию воинской повинности в порядке принудительного обучения по планам областной чрезвычайной комиссии по ликвидации неграмотности» [5]. По соседству, в Кубано-Черноморской области, руководство народным образованием за этот же год отчитывалось об открытии 414 новых школ, из которых для горских народов было открыто 71, для украинцев – 152, армян – 51, греков – 79, различных восточных народностей – 14, западных же – 47 [6].
Если соотнести эти данные с реальной этноструктурой РСФСР, очевидна большая социально-культурная активность и мобильность анклавов и диаспор. Не следует, правда, сбрасывать со счетов и пропагандистские цели, которые преследовала власть, желая продемонстрировать возможности, представленные ею на советской территории для тех окраин бывшей России, которые от нее отделились. Но здесь же подчеркнем, что эти данные характеризуют изменения в структуре средств культуры главным образом в городах.
Важную роль в строительстве новой культуры играли и культурно-просветительские учреждения. Они были национализированы и превращены в общенародное достояние. К примеру, в 1920 году в Терской области имелось 130 библиотек, 38 изб-читален, 45 клубов [7].
И все же стало совершенно ясно, что для реализации идей культурного самоопределения народов России потребуется значительное время. В этой ситуации вновь возникал центральный вопрос культурного строительства – вопрос о школе и перспективах ее развития. Между тем, школа на Северном Кавказе в 1920 году испытывала серьезные материальные трудности. В национальных районах положение с организацией школ оставалось крайне сложным. В частности, в 1920 году в сельской местности Чечни работали с перерывом только две школы с 70 учащимися, в Ингушетии – 5 школ со 150 учащимися.
Нельзя не отметить, что в первые советские годы определенную роль сыграли и религиозные школы. В принципе, на основании декретов об отделении школы от церкви и о передаче школ духовного ведомства в Наркомпрос религиозные учебные заведения закрывались или преобразовывались в советские трудовые. Открытие новых конфессиональных школ не допускалось, хотя обучение религии частным образом не запрещалось. В то же время декрет СНК РСФСР от 23 января 1918 года «Об отделении церкви от государства и школы от церкви» гласил: «1. Школа отделяется от церкви, преподавание религиозных вероучений во всех государственных и общественных, а также частных учебных заведениях, где преподаются общеобразовательные предметы, не допускается, за исключением школ в горско-мусульманских центрах» [8].
В итоге, на практике политика властей в отношении религиозных учебных заведений оказалась крайне противоречивой. Так, Терский областной ревком 28 апреля 1920 года издал приказ о проведении в жизнь декрета СНК РСФСР и учредил приказом от 1 мая 1920 года комиссию при областном отделе юстиции по проведению декрета СНК РСФСР в пределах области. Все учебные заведения, находящиеся в подчинении религиозных обществ, по приказу ревкома были переданы в ведение отдела народного образования и преобразовывались в советские школы общего типа. Это не могло не вызвать возмущения народа, к примеру, в Дагестане, как регионе традиционного распространения ислама. Административные меры, направленные на принудительные закрытие коранских и примечетских школ вызывало крайне негативную реакцию мусульманской части населения региона.[9].
В целом, по данному вопросу органы власти и управления принимали противоречивые и непоследовательные решения. Тем не менее, на Северном Кавказе, в силу преобладания мусульманского населения, проживающего в основном в сельской местности, с глубокими традициями и устоями, при мечетях, в домах духовных и частных лиц религиозные школы были разрешены официально. Эти светские мектебы и медресе по сути представляли национальные учебные заведения, сочетающие в себе современные научно-педагогические достижения с религиозно-этнической моралью.
В целом, рассматривая проблемы культурного строительства в регионе, следует отметить, что в начале 1920-х годов партийно-правительственные органы при подходе к национальным проблемам руководствовались прежде всего практическими потребностями. Продуманная концепция национальной политики в это время отсутствовала.
Литература
1. ЦХД РСО-Алания. Ф.Р-81. Оп. 1. Д. 92. Л. 25; Ф.Р-41. Оп. 1. Д. 91. Л. 3.
2. Бугай Н.Ф. Ревкомы в национальных областях в 1919–1920 годах. Нальчик, 1977. С.114.
3. ГАСК. Ф.Р.163. Оп.1. Д.11. Л.10.
4. Ревкомы Терской области в борьбе за восстановление и упрочение Советской власти. Сухуми, 1971. Док. 76; ГАРФ. Ф. 2306. Оп.16. Д.9. Л.33.
5. ГАРФ. Ф. 2314. Оп. 6. Д. 19. Л. 8-8 об.
6. Культурное строительство в Адыгее. Сб. док. и мат. 1922-1937. Майкоп, 1958. С. 48.
7. Бюллетень Центрального статистического управления РСФСР. 1921. 5 апреля № 46. С.1.
8. ГАРФ. Ф.Р. 393. Оп.1. Д.185. Л.21.
9. ГАРФ. Ф.393. Оп.1. Д.1241. Л.10; Оп.1. Д.910. Л.7.

Парламентско-президентские кризисы 1994-1999 гг.: 
исторический опыт преодоления
А.В. Линецкий, кандидат исторических наук, помощник депутата Государственной Думы

О
бращаясь к постсоветской политической истории России, нужно признать, что одной из отличительных особенностей периода 1994-1999 гг. являлась хроническая напряженность в отношениях Государственной Думы с Президентом и Правительством РФ. Неурегулированность взаимоотношений законодательной и исполнительной ветвей власти периодически проявлялась в острых внутриполитических кризисах. Указанные конфликты возникали в связи с различными причинами и имели разную степень остроты, однако в главном они определялись неопределенностью отношений исполнительной и законодательной власти, прежде всего отсутствием того «ответственного правительства», о котором мечтали еще думцы дореформенной России. 
В определяющей степени такое положение дел было обусловлено уже самими обстоятельствами возникновения высшего законодательного органа России, по сути, созданного президентским Указом № 1400 «О поэтапной конституционной реформе в Российской Федерации». Особо укажем также и на общий политический климат, свидетельствовавший о низком уровне политико-правовой культуры в стране. В частности, в 1994 г. его ярко характеризовали, с одной стороны, попытки дезавуировать результаты выборов 1993 г., а с другой – практически полное игнорирование Правительством запросов Государственной Думы.
Тем не менее, определяя общие итоги конституционной реформы 1993 года, следует признать, что, несмотря на очевидные издержки, прежде всего связанные с присутствием в ней очевидных проявлений административно-политического диктата, она имела важное значение для утверждения в России фундаментальных основ гражданского общества. Вскоре это подтвердила и активизация деятельности Государственной Думы ФС РФ, объектом критики которой стали как правительство, так и сам президент.
В 1994-1995 гг. главным инициатором предложений о недоверии выступали КПРФ и фракция ДПР, упрекавшие другие оппозиционные фракции в нерешительности и склонности к компромиссам. Причем главным «виновником» умиротворения Думы объявлялся ее спикер И.П. Рыбкин. Так, председатель комитета Думы С.Ю. Глазьев в мае 1994 года обращал внимание на очевидные противоречия между правительственным прогнозом и реальной ситуацией в экономике. На данной основе политик приходил к выводу о том, что своей политикой правительство создает угрозу экономическому суверенитету России. Схожие претензии к правительству выдвигали и фракции коммунистов, аграриев. Так, М.И. Лапшин на съезде Аграрной партии в ноябре 1994 г. заявил о непримиримости к правительству, не имеющему реальной власти, и поддержке вопроса о недоверии ему в Думе. Год спустя аналогичные положения были развиты в специальном заявлении фракции Демократической партии России [1].
В целом, решительность Думы все более росла. Анализируя ситуацию октября 1994 г., когда впервые был поставлен вопрос о недоверии всему правительству, С.Ю. Глазьев, подчеркивал, что депутаты – оппозиционеры ссылаются на бесправность Думы, хотя в ее распоряжении имеются два важнейших рычага – бюджет и собственно решение вопроса о недоверии правительству без оглядки на возможность роспуска. Однако объективно позиции Думы были весьма слабы. При этом особенно примечательно, что она не смогла даже в общих чертах определиться в принципиально важном вопросе о законодательном регулировании деятельности правительства. Закон «О Правительстве Российской Федерации» был внесен в Думу еще в 1994 г., но набрал при первом чтении лишь 60 голосов.
Попытка осудить президентско-правительственный курс была вновь предпринята уже фракцией ДПР. 7 апреля 1995 г. Национальный совет партии принял постановление «О недоверии правительству», основной идеей которого была неспособность его создать условия для роста экономики. В дальнейшем линия на конфронтацию была закреплена событиями, связанными с началом войны в Чечне, событиями в Буденновске, Первомайском. Парламентско-правительственный кризис разразился в июне-июле 1995 года. Важной особенностью было то, что в основе его, конечно, лежали противоречия между парламентом и исполнительной властью по проблемам социально-экономической политики, но детонатором его резкого обострения стали военные действия в Чечне и события в Буденовске.
В данной связи в июне-июле 1995 г. вновь были поставлены вопросы о недоверии правительству и президенту. Однако они не получил поддержки большинства депутатов. По импичменту дело не продвинулось дальше сбора подписей. Тем не менее, 229 голосами все же было принято постановление о неудовлетворительной деятельности правительства, итогом которого стали отставки трех силовых министров. О радикальной перемене политического климата в стране при этом свидетельствовало то, что за вотум недоверия в июне-июле 1995 года дважды голосовала даже фракция «Яблоко».
Таким образом, в 1994–1995 гг. неоднократные попытки вынесения вотума недоверия правительству заканчивались неудачей парламентской оппозиции в силу рыхлости в плане организационном и политическом.
Резко изменили расстановку сил в Государственной Думе выборы декабря 1995 года. Получив намного больше мест, оппозиция предприняла ряд шагов, которые резко обострили взаимоотношения Думы с Правительством Российской Федерации и Президентом Российской Федерации. В данной связи имеется ряд свидетельств, указывающих на то, что в марте 1996 года Государственная Дума была на грани роспуска.
Весенние события 1996 г. показали, что в новой ситуации оппозиции предстояло выработать значительно более гибкие подходы, так как обладание большинством в Думе не только давало соответствующие преимущества, но и таило в себе риск потери политического лица. Поэтому Дума на удивление легко утвердила нового главу правительства. Спикер нижней палаты Г.Н. Селезнев так оценил ситуацию с утверждением B.C. Черномырдина: «Понимаю, не всем нравится, что левая, оппозиционная Дума превратилась в фактор социальной и политической стабильности... Дума сделала все от нее зависящее, чтобы сразу после президентских выборов было незамедлительно сформировано Правительство. Утвердив председателя правительства, нижняя палата парламента не допустила «вакуума» власти. Осознавая, что при больном президенте по Конституции его может замещать лишь председатель правительства, Дума постоянно стремится к более продуктивному взаимодействию с правительством» [2].
Однако «мир» оказался недолгим. Уже 1997 г. принес острое политическое противостояние. Оно начало развиваться весной, когда правительство внесло на рассмотрение Думы проект закона о сокращении бюджетных расходов. Причем данная процедура сопровождалась заявлениями о том, что «на уступке Думе мы идти не намерены», «Правительство все равно будет исполнять расходную часть бюджета в соответствии с разработанным планом секвестра» (первый заместитель министра финансов РФ А.В. Кудрин). Однако если весной Дума еще не была готовой к схватке, то к осени 1997 г. она заняла более решительные позиции. В частности, обсудив деятельность правительства по исполнению закона «О федеральном бюджете на 1997 г.» по итогам 9 месяцев, Дума признала ее неудовлетворительной. Отклонив представленный вице-премьером О.Е. Сысуевым «социальный пакет», который сам чиновник, выступая перед элитой отечественного бизнеса, охарактеризовал не иначе как «гадости для народа» 15 октября Дума вновь поставила вопрос о недоверии Правительству (предложение о постановке вопроса поставили 146 депутатов). В итоге, был раскручен новый виток конфронтации, причем с набором ранее необычных деталей. В частности, укажем на раскол во фракции КПРФ (около 90 ее членов высказались за «круглый стол» с Б.Н. Ельциным, 50 – за немедленное голосование о недоверии). В целом кризис достиг чрезвычайной остроты, что признал и Б.Н. Ельцин, охарактеризовавший ситуацию в стране в традиционном радиообращении как «кризис власти». Тем не менее, как и прежде, решающее значение в преодолении кризиса сыграло закулисье, прежде всего прямое воздействие на часть депутатов. 22 октября, когда вновь должен был обсуждаться вопрос о недоверии Правительству, оппозиция сняла свои подписи. При этом B.C. Черномырдин заявил: «Не хочу давать оценки, кто выиграл и проиграл. Здесь выиграли все» [3].
На наш взгляд, скорее здесь следует говорить об общем проигрыше. Во всяком случае, конфронтация Думы с правительством и президентом сохранялась. В данной связи следует подчеркнуть особую роль главы государства в системе взаимоотношений ветвей власти. Она заключалась в огромном объеме его полномочий как гаранта конституционного строя. Правовой статус президента ничем, кроме Конституции, не регулировался. При этом не существовало механизма реализации президентских полномочий. Очевидно, что без соответствующих изменений в главном законе России проблему решить было невозможно.
До принятия Закона «О Правительстве Российской Федерации» аналогичная ситуация складывалась и в отношении исполнительной власти. Подписав этот федеральный конституционный закон лишь в декабре 1997 г., президент снял напряженность ситуации, которую в значительной степени создал сам, рассматривая его 7 месяцев (с мая 1997 г.), а не 14 дней, как предусмотрено Конституцией, и не возвращая в Думу. Причина поведения главы государства в данном случае была очевидна. Его не устраивало посягательство законодателей на его полномочия, предусматривавшие полную свободу в формировании правительства. В данной связи отметим также проблему затянувшегося становления Конституционного Суда и пассивность Думы при анализе сомнительных в конституционном плане указов (особенно по Чечне), отодвигавшую проблему налаживания отношений законодателей и исполнительной власти на будущее.
Важным вопросом отношений Думы с президентом и правительством оставался и вопрос о возможности роспуска палаты. Такие случаи были предусмотрены ст. 111 и 117 Конституции Российской Федерации. Однако многие процедурные моменты здесь не были прописаны. Впервые это показали события лета 1995 г. (Буденновск). Тогда Дума очень осторожно подошла к использованию данного ей конституционного права вынесения недоверия правительству. В частности, были пересмотрены положения Регламента, была усложнена процедура постановки вопроса. Однако уже в 1995 г. было ясно, что это не предотвратит очередного кризиса. Когда к разногласиям по социально-экономическим проблемам добавилась реакция на буденновские события, регламентные барьеры были быстро преодолены [4].
Принципиальная нерешенность вопроса, в итоге, привела к тому, что в условиях парламентско-правительственного кризиса весны 1998 г. (12 марта 1998 г., когда практически без дискуссий Дума приняла большинством голосов проект постановления, требующий от Генеральной прокуратуры возбудить уголовное дело в отношении председателя Правительства B.C. Черномырдина и его первого заместителя А.Б. Чубайса) парламентарии вынуждены были обратиться за разъяснениями в Конституционный Суд РФ. Заметим, что в условиях нового кризиса парламентарии оказались значительно более настойчивыми. Проект постановления о недоверии, который подготовил председатель думского комитета В.И. Илюхин, объединил значительные части фракций КПРФ, ЛДПР, «Яблоко», группы «Российские регионы» (редчайший прецедент в Думе) [5].
Однако, добившись частного успеха (24 марта исполняющим обязанности главы правительства назначен С.В. Кириенко), Дума принципиально не изменила как расстановки сил, так и политики исполнительной власти. Б.Н. Ельцин сменил людей, а не политику. При этом сама Дума, опасаясь роспуска, вполне удовлетворилась политической косметикой, утвердив, казалось бы, «заведомо непроходную» фигуру С.В. Кириенко.
В свою очередь, более компромиссную позицию заняло и правительство. В данной связи отметим, что взаимодействие правительства и Думы с 1997-1998 гг. уже довольно эффективно осуществлялось через систему мероприятий, выработанную практикой (ответы правительства на запросы депутатов, присутствие на заседаниях палаты, комитетов, комиссий членов правительства и пр.). В Думе активно работал постоянный представитель Правительства. Выросла и эффективность такой формы совместной работы, как «правительственный час». Например, в ходе осенней сессии 1997 г. на пленарных заседаниях Думы было проведено 11 таких мероприятий, на которых рассматривалось более 20 вопросов. В большинстве своем они касались финансовой и бюджетной политики правительства. В весеннюю сессию 1998 г. состоялось уже 15 «правительственных часов», на которых депутаты заслушали 38 вопросов текущей государственной политики [6]. В данной связи следует согласиться с Председателем Государственной Думы второго созыва Г.Н. Селезневым, который в предисловии к исследованию С.А. Авакьяна отмечал, что период 1994-1998 гг. стал временем закладки основ современного российского парламентаризма, когда был приобретен важный опыт законотворчества и парламентского профессионализма [7]. В то же время нужно признать, что битву за умы людей ей выиграть все же не удалось. В массовом сознании Государственная Дума не приобрела вполне адекватного места, не просто обеспечивающего симпатии людей, но и гарантирующего незыблемость основ представительной демократии.
В полной мере это доказал августовский кризис 1998 года, с одной стороны, показавший, что Дума набрала вес, а с другой – подтвердивший сохранение ущербности публичной политики. Во всяком случае, события последней декады августа развивались в полном соответствии с правилами закулисья. В августе 1998 г. B.C. Черномырдин начал активную внутрипарламентскую деятельность по налаживанию контактов с думскими фракциями на основе продвижения идеи правительства парламентского большинства (КПРФ, НДР, «Российские регионы»). При этом в Оренбурге экс-премьер заявил о намерении «вернуться во власть». А уже 24 августа Б.Н. Ельцин отправил в отставку С.В. Кириенко. Исполняющим обязанности главы Правительства стал B.C. Черномырдин. В своем радиообращении президент выказал ему беспрецедентную поддержку – фактически объявив его своим преемником на президентских выборах 2000 года. Одновременно он демонстрировал готовность конструктивно сотрудничать с Думой.
Однако в этой ситуации Дума имела несомненные преимущества. Поскольку президент сам отставил правительство, то не работала ч. 4 ст. 111 Конституции РФ о роспуске Думы. В то же время, еще не был принят федеральный конституционный закон, прописывающий механизм возможного введения чрезвычайного положения, без которого были неприменимы ст. 88 и  ч.2 ст. 56 Конституции по данному вопросу. Президентский указ не мог бы восполнить этот юридический пробел, так как он не может подменять именно федеральные конституционные законы. Таким образом, у президента не оказалось в распоряжении законного способа давления на Думу. В итоге думцы почувствовали, что могут смело диктовать свои условия, в том числе и по реальному вхождению в исполнительную власть. Очевидно, что такой ситуации не было в течение всех четырех с половиной лет существования российского парламента.
Очевидно, что компромисс для Президента был неизбежен. В силу этого, 10 сентября 1998 г. последовало решение о выдвижении на пост премьер-министра Е.М. Примакова. Большинством аналитиков это решение было охарактеризовано как «сильный политический ход Б.Н. Ельцина». Если августовско-сентябрьский кризис начинался как экономический и развился в политический, то с 10 сентября процесс пошел в обратном направлении – разрядка политической напряженности и ослабление на этой базе кризиса экономического. Уже 11 сентября кандидатура Е.М. Примакова прошла в Думе при поддержке 315 депутатов. Однако это не было то правительство, которое устроило бы Б.Н. Ельцина, что предопределило его недолговечность.
Последующая отставка правительства Примакова стала важной составляющей президентско-парламентско-прави-тельственного кризиса в мае 1999 года, который имел ряд существенных особенностей. Прежде всего, он пришелся на период, фактически открывавший предвыборную думскую кампанию. Однако главное состояло в том, что парламент не ставил вопрос о доверии правительству Е.М. Примакова. Напротив, на фоне доверия правительству Дума предприняла попытку вынесения импичмента президенту РФ. На наш взгляд, это ускорило отставку Е. Примакова. 
В свою очередь, начав отставкой Е.М. Примакова беспрецедентную серию смены правительств, Б.Н. Ельцин окончательно дискредитировал статус исполнительной власти, искусственно закрепив дисбаланс между ветвями власти. В целом, парламентско-президентско-правитель-ственный кризис в мае 1999 года стал важным фактором трансформации основных политических сил. В его рамках оценки перспектив взаимоотношений Государственной Думы и правительства в принципе сводились к констатации одного тезиса – «этому правительству нужна другая Дума» [8]. Однако на деле суть политического процесса сводилась к поиску фигуры «преемника» и перемещению центра тяжести политической жизни к отношениям в системе «Президент – Правительство». В итоге, не прошло и трех месяцев, как Б.Н. Ельцин спровоцировал новый кризис, отправив в отставку С.В. Степашина. При этом каких-либо серьезных мотивов необходимости смены правительства выдвинуто не было.
Следует особо отметить, что обсуждение кандидатуры на пост Председателя Правительства В.В. Путина прошло достаточно спокойно. Это можно объяснить тем, что абсолютное большинство депутатов Государственной Думы мыслями были уже в предстоящей выборной кампании и посчитали утверждение В.В. Путина технической нормой.
Таким образом, анализ причин политических кризисов 1994-1999 годов позволяет сделать вывод о том, что мощное воздействие на них оказывали прежде всего системный кризис российского общества и государства, падение жизненного уровня россиян, не утихавшие политические баталии, серьезные экономические и другие потрясения. Однако, слившиеся в непрерывную цепь политические кризисы, в силу объективной слабости позиций Государственной Думы в системе властных отношений, как правило, успешно преодолевались усилиями исполнительной власти. 
Литература
1. Независимая газета. 1994. 14 мая; 29 ноября; 1995. 15 апреля.
2. Сегодня. 1996. 26 ноября.
3. Известия. 1997. 14, 23 октября; Независимая газета. 1997. 18 октября.
4. Государственная Дума в весеннюю сессию 1995 года. М., 1995. 
5. ТА Государственной Думы ФС РФ.
6. Государственная Дума второго созыва в осеннюю сессию 1997 года. М., 1997; Государственная Дума второго созыва в весеннюю сессию 1998 года. М., 1998.
7. Авакьян С.А. Федеральное Собрание – парламент России. М., 1999
8. Государственная Дума второго созыва в весеннюю сессию 1999 года. Информационно-аналитический бюллетень № 6. М., 1999..